Наступила тишина. Тягучая, напряжённая. Я слышал только гудение магического шара и собственное сердце, которое, казалось, колотилось так громко, что его невозможно было не услышать. Прошла секунда, две, десять… Он просто стоял и молчал. Это молчание было хуже любых вопросов. Он ждёт? Он знает, что я не сплю?
— Я знаю, что вы не спите, княжич, — раздался низкий, спокойный мужской голос. Он был незнакомым, но в нём чувствовалась власть и уверенность. — Нянюшка Агриппина сообщила мне о вашем… странном поведении и частичной потере памяти. Я лекарь Матвеев.
Я не шелохнулся. Я продолжал изображать глубокий сон, вцепившись в эту роль, как в спасательный круг.
— Также я чувствую свежий всплеск эфира в палате, — продолжил лекарь тем же ровным, почти академическим тоном. — Очень слабый, хаотичный и опасный для вашего нынешнего состояния. Вы ослушались прямого приказа и практиковались.
Меня словно окатило ледяной водой. Он почувствовал. Он всё знает.
Лекарь вздохнул. Это был не раздражённый, а скорее усталый, печальный вздох.
— Княжич Алексей. Повернитесь, пожалуйста. Нам нужно поговорить. И я обещаю, у меня нет цели вас наказывать. У меня есть цель не дать вам умереть до Проверки.
Его голос не содержал угрозы. Скорее, констатацию факта. Он не уходил. Он терпеливо ждал. И я понимал, что лежать и дальше, притворяясь спящим, уже не просто глупо, а откровенно по-детски. Стена, в которую я упирался взглядом, больше не казалась укрытием.
Вот чёрт… кажется, он не отстанет…
Мысль была досадливой и обречённой. Мой жалкий маскарад провалился. Лежать дальше, игнорируя его, было бы просто по-детски глупо и выставило бы меня в ещё худшем свете.
С тяжёлым вздохом, который был наполовину настоящим, наполовину театральным, я медленно повернулся. Простыни зашуршали. Я не хотел смотреть ему в глаза, это казалось слишком сложным, слишком разоблачающим. Мой взгляд упёрся куда-то вбок, в серую стену, но комната была слишком маленькой, и фигура мужчины всё равно оказалась в поле зрения. Против воли глаза сами зацепились за него.
Он был высоким, лет сорока пяти, с уставшим, но умным лицом. Тёмные волосы с заметной проседью на висках были коротко острижены. Одет он был не в такую форму, как женщина, а в строгий тёмный халат из плотной ткани без всяких знаков отличия. Но самым примечательным в нём были глаза — очень светлые, почти серые, и невероятно пронзительные. Казалось, они смотрят не на тебя, а сквозь тебя. Именно он, судя по всему, и вытащил Алексея с того света.
— Здрасьте… — выдавил я из себя. Слово прозвучало тихо, хрипло и совершенно не по-княжески. Это было моё слово, слово Пети Сальникова, а не Алексея Воронцова.