Меня подвели и поставили рядом с ним.
Тишина. Никто не двигался. Я чувствовал себя актёром на сцене, который ждёт своей реплики. Я не смотрел ни на кого, мой взгляд был устремлён прямо перед собой. Я ощущал, как она, Анастасия, «сканирует» меня. Лёгкие, почти неощутимые щупальца холода пытались пробиться сквозь мою «Маску Покоя», прощупать мой пульс, почувствовать мой страх.
Я стоял, как скала. Дышал ровно. Сердце билось спокойно. Маска держалась.
Наконец, ректор Разумовский сделал шаг вперёд.
— Волею Великих Родов и с благословения Империи, мы собрались здесь, дабы положить конец вековой вражде и соединить узами помолвки два древних древа: род Воронцовых и род Голицыных!
Его голос гулко разносился по залу.
Князь Дмитрий Воронцов шагнул вперёд.
— Род Воронцовых протягивает руку мира.
Князь Павел Голицын тоже шагнул вперёд.
— Род Голицыных принимает её.
Это был фарс. Холодный, выверенный спектакль.
Слуга внёс поднос, на котором стояли два серебряных кубка с тёмно-красным вином.
Настал мой черёд. Я должен был взять кубок и подойти к ней.
Я медленно, плавно, взял один из кубков. Повернулся и пошёл к ней. Каждый шаг отдавался в гулкой тишине. Я остановился в метре от неё.
Она смотрела мне прямо в глаза. Её серые, как зимнее небо, глаза пытались заглянуть мне в душу.
Я шёл к ней, и в голове билась только одна мысль: выбора нет. Смерть или это.
Я остановился перед ней, держа в руке серебряный кубок. Она смотрела на меня, и её холодный, серый взгляд был как ледяной бурав. Она сканировала меня, искала слабость.
И тут… я почувствовал это.
Это не было мыслью. Не было игрой воображения. Моё новое чувство, мой дар «видеть» структуру энергии, вдруг переключился. Я в прошлый раз я направлял его вовне — на камень, на плетения. А теперь я, сам не зная как, направил его… на неё.
И я увидел. Не глазами. Я увидел её.
За безупречной ледяной маской, за идеальной осанкой, за холодным, оценивающим взглядом… я увидел её эфирное поле. Оно не было спокойным и гладким. Оно было… как туго сжатая пружина. Как лёд, который вот-вот треснет под неимоверным давлением. Внутри неё бушевала метель из страха, одиночества и отчаяния. Она была не Снежной Королевой. Она была узницей в ледяной тюрьме, которую сама же и построила, чтобы выжить.
И в этот момент я понял её слова, которые услышал от портрета. «Разочарование». Она разочаровалась не во мне. Она разочаровалась в том, что я оказался таким же, как все. Ещё одной деталью в механизме её судьбы, ещё одним прутом в её клетке.
Это понимание длилось долю секунды, но оно изменило всё.