И вдруг…
— БАМ! — заорал я ему прямо в лицо.
Одновременно с криком я убрал палец и хлопнул ладонью по полу рядом с ним.
Он взвизгнул, как поросёнок, и зажмурился, ожидая смерти.
— Испугался? — спросил я с весёлой, злой усмешкой.
Пленник открыл глаза. Он тяжело, прерывисто дышал, его тело трясло. Он был полностью сломлен.
— Дурачок ты этакий, — сказал я уже спокойнее, почти по-отечески, глядя на трясущегося пленника. — Я хороший человек. Понял?
Он ошарашенно смотрел на меня, не понимая, что происходит.
— Ты понимаешь вообще, что это значит? Это значит — не делай гадостей людям. Не кради их отрубленные руки. Не нападай на студентов с ножами.
Я помолчал, давая ему осознать этот простой, почти детский урок, который звучал так дико в этом жестоком мире.
Затем я произнёс одно слово.
— Идите.
Я поднял руку, и затвердевший хлыст, сковывавший его, снова стал эфирным и с шипением растаял в воздухе. Пленник, внезапно обретший свободу, не мог пошевелиться от шока.
Я повернулся к Дамиану.
— Дамиан, сними с его друга это заклятье, если можешь.
Затем я снова посмотрел на освобождённого «Химеру».
— И передайте своему этому… Магистру. Пусть подумает в следующий раз, прежде чем сюда соваться. А вам я советую пересмотреть свои жизненные принципы. Пока не поздно.
Дамиан смотрел на меня с нескрываемым, почти шокированным изумлением. Такого он точно не ожидал. Но после секунды замешательства он молча кивнул и подошёл к парализованному «Химере». Он щёлкнул пальцами у него перед лицом, и тот обмяк, приходя в себя и тяжело дыша.
Оба бывших пленника, один прихрамывая, другой пошатываясь, смотрели на меня как на сумасшедшего. Они не понимали. Они ждали смерти, пыток, чего угодно, но не этого.
Они, не сговариваясь, подхватили свёрток с рукой, бросили на меня последний, полный страха и недоумения взгляд, и, спотыкаясь, бросились к выходу из подвала. Через мгновение они исчезли.
Мы остались втроём в полной тишине.
Лина подошла ко мне.
— Алексей… — прошептала она. — Что… что это было?
Дамиан тоже смотрел на меня, и в его глазах больше не было ни скуки, ни расчёта. Только глубокое, задумчивое недоумение. Он впервые видел перед собой не аристократа, не бойца, а что-то, что он не мог понять и классифицировать.
Я и сам до конца не понимал, что только что сделал. Я отпустил их. Просто отпустил.
Я медленно повернулся к Лине.
— Лина, это было единственно верное решение, — сказал я просто и твёрдо, не вдаваясь в объяснения. — Вот и всё.
Мои слова повисли в воздухе.
Лина смотрела на меня, и в её глазах читалась борьба. Она хотела возразить, хотела понять, но моя уверенность сбивала её с толку. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом просто покачала головой и промолчала. Она не поняла, но, кажется, решила мне довериться.