— Месяцев? — выпучиваю глаза.
— Ну да. Там их еще и помириться попросят, время на это дадут. Потом еще с опекой ребенка будут разбираться. В общем, муторно это все.
— Мама-а…
— М?
— А откуда такие познания?
Он опускает глаза в чашку и отвечает не сразу, но все же с легкостью.
— У нас с твоим отцом всякое бывало. И ссоры иногда сильные, до развода почти доходили. За тем все детали и узнавала. Конечно, за эти годы что-то могло поменяться, но боюсь, что на жалкую неделю тебе рассчитывать не придется. Наберись терпения.
Мне хочется расспросить ее о прошлом, но понимаю, что смысла нет. Мама с папой по-прежнему вместе, а мы с Катей уже взрослые. Если бы мама хотела об этом рассказать, уже сделала бы это.
Алекс возвращается быстро. Также молниеносно меняет лампочку в ванной, а потом присоединяется к нам за столом. Костик запрыгивает к нему на колени, и мы рассуждаем, куда бы нам пойти гулять.
Как же радостно, как приятно просыпаться в комнате, где провела почти все детство. Раньше я этого не замечала. Теперь вот лежу и смотрю на потолок. Эта старая люстра висит здесь сколько я себя помню. Занавесок давно уже нет.
Кажется, мне было шестнадцать, когда я психанула, отказавшись их снимать, затем стирать, а потом еще и гладить! Я их сняла и выкинула за маминой спиной, чтобы она не смогла меня остановить.
Теперь свет солнца прорывается сквозь жалюзи, на которых давно следует протереть пыль. Я ни разу этого не делала… Думаю, они еще не стали серыми только благодаря маме, которая время от времени заходит, чтобы здесь прибраться.
Рядом с дверью стоит мой чемодан, который Алекс привез вчера вечером после прогулки с Костиком.
В шкафу стоит больше учебников, чем художественных книг, на столе какие-то папки, виден корешок английского словаря. А ниже тумба, в которой хранятся мои дневники.
Пришедшая мысль заставляет встать. Надеваю шорты и футболку, собираю волосы в хвост и достаю ключ от тумбочки, спрятанный за плинтусом.
На двух глубоких полках помещается бóльшая часть моей жизни. Тут и детство и пубертат. Здесь все самое сокровенное. О семье, о друзьях, о самой себе. И, конечно, об Алексе.
Достаю дневники и вскоре на столе возвышаются две приличных разноцветных башни с потертыми углами и корешками. Мама заходит как раз когда я закрываю пустую тумбу.
— Ты завтракать будешь? — она косится на дневники, но ничего не говорит.
Маме никогда не нравилось, что я веду их. Она предупреждала, что однажды их может прочесть кто-то посторонний, поэтому не следует быть такой откровенной в своих мыслях. Возможно, она уже тогда догадывалась, что Катя способна на такое.