Я провел удар, а Вотрикс вдруг неловко взмахнул руками и упал у самого края песочной арены. Стоявшие вокруг восторженно заревели. Арверна считают сильным бойцом. Самым сильным после Нертомароса, но тот просто медведь, а не человек. Вотрикс засуетился, бестолково захлопал по песку, а потом зажал что-то в кулаке и оскалился, довольный.

А вот теперь все серьезно пошло, — промелькнула в голове совершенно отчетливая мысль. — На этом месте только что Уллио стоял. Там еще след от его ноги остался. Что у него в кулаке? Свинчатка у него в кулаке. А этот говнюк Уллио ее закопал.

Град ударов посыпался на меня со всех сторон, а я все думал о том, что в панкратионе не возбраняется добивать лежачих(4). Если повалит, то просто забьет кулаками. Зачем? За что? За сегодняшнюю стычку в столовой? Да, повод хороший, но это точно не причина. Раздумья едва не стоили мне здоровья. Кулак пролетел совсем рядом, мазнув по лицу непривычной тяжестью.

— Ах ты, урод! — скрипнул я зубами и подсек переднюю ногу хлестким ударом босой стопы.

Вотрикс завыл, упав на колено, а я добавил удар пяткой в лицо, опрокинув соперника наземь.

— Нормально я ему фронт-кик пробил, — промелькнуло в голове смутно знакомое слово. — Но растяжка говно. Работать еще и работать.

Оглушительная тишина, воцарившаяся над полем, застала меня врасплох. Я смотрел на кровавое месиво, в которое превратилось лицо парня, и не мог отвести взгляда. На месте носа — кровавая картофелина, из которой ручьем хлещет кровь. Нос явно сломан. Под обоими глазами наливаются кровоподтеки, напоминающие карнавальную маску. К Вотриксу подбежали друзья и понесли его в лечебницу. Свинчатку они из его руки незаметно вытащили. Зенон вытащил, если быть точным. А я даже не чувствовал, как по плечам колотят мои собственные друзья, орущие от восторга. В голове один за другим возникали факты, которые Бренн знал всегда, но которые по своей юной наивности не замечал. Они выстраивались в стройную цепочку, и от осознания логического конца этой самой цепочки мне становилось не по себе. Не было у нее нормального конца, а если выражаться точно, то его вообще быть не могло. Потому что бессмыслица полная.

— Надо кое-что проверить, — сказал я сам себе. — Тут какая-то нездоровая херня творится. И закончится все это плохо. Шкурой чую…

Рандеву в пыльной кладовке, где хранят метлы, получилось на редкость бурным. Эпона то ревела, то жадно лезла целоваться, то снова ревела, уткнувшись мне в плечо. Я-то, наивный, думал, что она за Бренна боялась, но оказался прав лишь отчасти. Правду я узнал в самом конце, когда ее нежные губы расплылись от поцелуев в бесформенные оладьи, а я сам аж дымился от желания, словно меня разрядом тока приложило.