— Я сварил кофе. Тебе с корицей, да?

— Да.

— Я помню.

Он улыбнулся — светло, почти по-детски, и у нее кольнуло под сердцем. Так нельзя. Так нельзя смотреть на человека, который через три часа сядет в аудитории и будет писать под ее диктовку.

— Нам надо поговорить, — сказала она.

— Знаю. — Он взял ее руку, поднес к губам, поцеловал пальцы. — Но можно сначала кофе?

— Леша…

— Марина. — Он поднял глаза. — Я никуда не денусь. Мы поговорим. Но не сейчас, когда ты смотришь на меня так, будто жалеешь.

— Я не жалею.

— Жалеешь. И боишься. Я вижу.

Она промолчала. Потому что он был прав.

— Кофе, — повторил он. — Потом душ. Потом я уйду и встречу тебя в универе. А там будет видно.

Она кивнула.

Кофе был идеальным. С корицей, чуть сладкий, в ее любимой кружке, которую никто никогда не брал. Она пила и смотрела, как он собирается — натягивает футболку, засовывает носки в кроссовки, причесывается пятерней перед зеркалом в прихожей.

— Ты не завтракал, — сказала она.

— Успею.

— Леша.

— Что?

— Иди сюда.

Он подошел. Она обхватила его лицо ладонями, вглядываясь в каждую черту. Молодой. Красивый. Чужой. Ее.

— Ты точно этого хочешь? — спросила она шепотом.

— Точно.

— Это будет трудно.

— Я справлюсь.

— Я могу быть стервой.

— Знаю.

— Я буду тебя мучить.

— Рассчитываю на это.

Она усмехнулась сквозь слезы, которые опять наворачивались.

— Иди уже. А то опоздаешь.

Он поцеловал ее — коротко, крепко, взасос.

— В полвторого. Четыреста пятнадцатая. Жди.

— Там же лекция у потока…

— А после. Когда все уйдут.

Дверь закрылась.

Она сидела на кухне, сжимая остывающую кружку, и думала о том, что сегодня в полвторого в аудитории 415 у нее нет никаких дел. И что она все равно придет.

Весь день прошел как в тумане.

Она вела пары, проверяла контрольные, отвечала на вопросы — и не помнила ни лица, ни имени. Тело жило отдельно: соски терлись о кружево лифчика и твердели от каждого воспоминания, между ног пульсировало, ноги подкашивались.

Она поймала себя на том, что в одиннадцать часов, посреди лекции по теории социального неравенства, смотрит на свои запястья и вспоминает, как он держал их над головой, прижимая к подушке.

— Марина Андреевна, вам плохо?

Студентка с первого ряда смотрела обеспокоенно.

— Нет, все хорошо. Продолжим.

Она взяла мел, чтобы скрыть дрожь в руках.

На перемене зашла в туалет, заперлась в кабинке, прижалась лбом к холодной двери. В груди теснило, дышать было нечем. Она хотела его. Прямо сейчас. Здесь. В этой дурацкой кабинке, где пахнет хлоркой и дешевым освежителем.

Она кончила пальцами, стоя, закусив губу, чтобы не застонать.