Здесь же…

Я потрогала глаза. Короткие, прямые, жиденькие реснички.

— Твою ж мать, Даша Жуковская — выдохнула я. — Что ты за мутант-то такой? У тебя ведь даже ресниц нормальных нет!

Зато брови у меня теперь были на зависть – на зависть всем кикиморам и лешему заодно. Лохматые, кустистые, не знавшие пинцета. Как у лесной нимфы, или у отчаявшейся домохозяйки.

— Это все… — я осеклась. — Это просто катастрофа.

Я отошла от зеркала и села на кровать.

Тело сотрясала мелкая дрожь. Я обхватила себя руками, почувствовав под пальцами лопатки. Выступающие, острые - худоба, да, но не изящная балетная худоба, а подростковая, неоформившаяся. Живот мягкий, никаких кубиков пресса. Бедра округлые, как мягкие валики!

Я закрыла лицо руками.

Вернулась баба Нюра.

— Ты чего, Дарья? — ахнула она, увидев меня. — Плачешь? Голова болит? Сердце? Что стряслось?

— Ничего, — ответила я, вытирая слезы. — Все хорошо, просто… просто показалось что-то.

— Показалось? — она нахмурилась. — А ну-ка ложись снова, ложись, а то мать вернется вечером, заругается. Я суп еще довариваю, а сейчас самовар поставлю и тебе чайку с малиной сделаю, от нервов.

Она снова вышла, а я осталась лежать, глядя в потолок с трещиной, которая напоминала танцующую балерину.

Я вдруг представила свой пентхаус на Ленинградке. Тридцать квадратов только гардеробная. Ванна с подогревом пола, окна от пола до потолка…

И заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слезы текли по щекам, и я не могла их остановить.

— Дура, — прошептала я себе. — Расплакалась она… нашла о чем жалеть. Тебя ведь там убили, Полина, отравили! Завидовали тебе. Ленка ревновала, хотел Макса заполучить… а он все на тебя пялился, придурок. Зато ты умерла на сцене, как и положено настоящей артистке! Гордись!

Но я все равно плакала. О себе прошлой. О платье от Zuhair Murad, которое осталось висеть в шкафу. О недопитом, оставленном на столике шампанском. О том волшебном торте, который я так и не попробовала. О маме, которая уже получила роковой звонок, после которого ее жизнь уже никогда не будет прежней: «Ваша дочь Полина Вишенкина скончалась в Лозанне. Примите соболезнования».

Я выла в подушку, зажимая рот ладонью, чтобы не услышала баба Нюра. А когда выплакалась, вытерла лицо краем простыни и сказала себе, уже спокойно, по-взрослому:

— Хватит. Ты жива. Ты теперь Дарья Жуковская, тебе почти тринадцать лет. У тебя слабое сердце - значит, особых нагрузок пока не выдержит, тренировать придется. У тебя здесь нет ничего – ни денег, ни связей, а живешь ты хоть в Москве, но в коммуналке! Ты попала в 1951 год! Но может быть, есть шанс и здесь выбиться в люди?