У окна стояла моя узкая железная кровать с никелированными шишечками на спинках. В другой углу за другой занавеской – кровать пошире, полуторка – там спали родители. У стены платяной шкаф из темного дерева, массивный, с выпуклой резьбой - наверное, дореволюционный. Над шкафом - портрет Сталина. Сталин смотрел куда-то в сторону, явно не интересуясь моими страданиями.

Рядом с моей кроватью стояла тумбочка. На ней расческа и пузырек с йодом. А в тумбочке… я просунула руку и вытащила маленькое круглое зеркальце в железной оправе с отколотым краешком. О! Наконец то!

Зажмурившись, заглянула…

Из зеркала на меня смотрела незнакомая девочка, явно школьница, лет двенадцати-тринадцати. Две длинные русые косы, перекинутые через плечи, перевязаны черными ленточками. Лицо бледное, почти прозрачное, с синевой под глазами. Губы тоже бледные, чуть приоткрытые - видны неровные зубы, детские, может еще даже молочные есть…

Лоб высокий, темные брови контрастируют с волосами. Нос прямой, чуть курносый. Скулы проступают как-то не очень по-детски, будто девочка давно не ела.

Но главное - глаза. Серо-зеленые, с желтой искрой вокруг зрачка.

Мои глаза. Ну хоть что-то родное…

— Господи, — шептала я на другой день, проснувшись впервые после больницы в «своей» кровати. — Что же мне делать...?

В комнате никого не было – должно быть, родители уже ушли на работу. Но за столом сидела баба Нюра и что-то читала, близоруко щуря глаза в очках.

— Что, касатка? — услышав моей бормотание, она обернулась. — Голова опять болит? Может, порошок дать? Мать тут оставила, говорит, дай девке, если заболит чего…

— Нет, не надо, — я села на кровати. — Все нормально. А где… мама с папой?

— Так на работе, — баба Нюра улыбнулась и встала. — Мамка твоя на заводе инженером трудится, по командировкам часто ездит – незаменимый специалист. А папка тоже работает, шофером в автопарке. Совсем все забыла, что ли? Ох, беда-беда, как учиться-то будешь?

Приговаривая, она принялась накрывать на стол.

— Ничего, хлебнешь горяченького, и придешь в себя. Я тебе щец сейчас принесу, постных, с грибами. Мать-то твоя с отцом ушли на работу значит, а меня вот оставили тебя сторожить. Да и мне то что, все равно делать нечего…

Она уже хотела выйти, но я ее остановила.

— Баба Нюра, — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А сколько мне точно лет?

Она улыбнулась, обнажив сбоку отсутствие зуба.

— Так двенадцать тебе, Дарья. Третьего марта будет тринадцать – я помню, потому что твои именины сразу после женского праздника идут.

Она перекрестилась.