Я вертела конверт так долго, что сургуч потеплел от кожи. Потом печать всё-таки хрустнула. В комнате пахло вчерашней мятой, влажным деревом и солнечной пылью; за окном окликнули торговца рыбой, и этот обычный, слишком живой звук почему-то утяжелил лист в руке.
Послание было тоньше прежнего. У Алерика это всегда означало одно: решение принято, спорить поздно. Я развернула плотный лист и вчиталась в ровные, почти безжалостные строки.
«Леди Сэрин. Ваше уведомление получено. Подготовка к вступительным испытаниям переходит в финальную стадию, в связи с чем сообщаю следующие детали».
Я фыркнула. Ни радости, ни поздравлений, ни хотя бы одной вежливой попытки смягчить удар. Только ровные ступени фактов: поднимайтесь, леди Сэрин, не спотыкайтесь и не задавайте лишних вопросов.
«Прибыть в Бергард рекомендуется заранее. Время до экзаменов потребуется для оформления документов, знакомства с Академией и решения организационных вопросов. Ваше проживание уже подготовлено: до начала обучения Вы остановитесь в городском доме рода Арденваль».
Я коснулась строки о городском доме. В ней не было ни тепла, ни вопроса, только готовое место в чужой столице, будто невидимая рука уже подвинула стул и оставила ключ на краю стола. Алерик не спрашивал, не предлагал вариантов и даже не пытался смягчить собственную предусмотрительность. Пока я металась между окном, сундуком и мыслью «а если не получится», он где-то в Бергарде без шума закрывал одну брешь за другой. Хотелось возмутиться. И — что раздражало сильнее всего — стало легче дышать.
«На время подготовки Вам будет назначено содержание, достаточное для повседневных расходов. Рекомендую сосредоточиться на предметах и не отвлекаться на бытовые мелочи».
Я отложила письмо и только тогда заметила: ладонь впивалась в край стола. Дерево оставило на коже тонкие белые полосы. Деньги у меня были — содержание на счету, аккуратные строки в расходной книжке, возможность не считать каждый медяк перед булочной. И всё же чужой город умел делать даже запас ненадёжным: комната, залог, дорога, случайные сборы, чужие правила, за которые тоже приходилось платить. Алерик не называл это заботой. Конечно, не называл. Но именно поэтому она и ударила точнее: сухо, заранее, без права отказаться от облегчения.
На последних строках я задержалась дольше всего:
«Также сообщаю, что вопрос с Вашими экзаменационными пробелами продвигается успешно. Подробности изложу лично по Вашем прибытии. На данный момент оснований для тревоги не вижу».
«Оснований для тревоги не вижу». Я вернулась к этой фразе ещё раз — уже медленнее. Если Алерик Вейн, человек, способный найти изъян даже в идеально сложенной салфетке, не видел повода для тревоги, значит, либо мир окончательно сошёл с ума, либо у меня действительно появился шанс.