Снаружи было сыро и темно. Луна то показывалась между рваными облаками, то снова пряталась за дождевой пеленой; из-за этого двор казался то серебристым, то почти чёрным. Старый колодец отбрасывал длинную, кривую тень, а редкие яблони едва слышно шелестели мокрыми, облетающими листьями. Я осторожно переступила порог и замерла.
Посреди двора, в зыбком свете луны и холодных капель, стоял Дроу с обнажёнными клинками в руках. В комнате он всё ещё казался пациентом — упрямым, опасным, но всё же больным. Здесь, под дождём, это представление рассыпалось. Передо мной был воин, ослабленный раной, но не сломленный ею.
Клинки почти бесшумно рассекали воздух, ловя бледные лунные блики. Он не разгонял тело до прежней скорости и не пытался впечатлить невидимого зрителя: каждое движение было скупым, выверенным, болезненно точным. Дроу проверял себя — пределы силы, равновесие, послушность мышц, боль в зашитом боку. И чем дольше я смотрела, тем яснее понимала: это не тренировка. Это инвентаризация повреждений после почти проигранной смерти.
Результаты проверки ему явно не нравились. Дроу сделал выпад вперёд, но тут же пошатнулся, на долю секунды потеряв равновесие. Обычный человек пропустил бы секундную заминку, но профессиональный взгляд реанимационной медсестры сразу зафиксировал и лёгкое головокружение, и сбой координации — всё, что Дроу так упрямо пытался скрыть. Он выровнялся, выдохнул сквозь зубы и продолжил: снова и снова, словно безжалостно наказывал собственное тело за минутную слабость.
***
Двор Великого Дома Кар-Нарис снова сомкнулся вокруг него: холодные плиты под ногами, кровь во рту, ладони, стёртые до мяса, и невозможность позволить себе упасть окончательно. Там жалость считалась роскошью, а усталость — слабостью, которую выбивали быстрее, чем дурную привычку.
— Ещё раз, — раздался в голове ледяной голос наставника. — Ты падаешь. Поднимайся.
— Я могу продолжить завтра, — попытался возразить он тогда, ещё будучи мальчишкой.
В ответ последовал мгновенный удар — настолько стремительный, что он даже не успел заметить замах.
— Твоё «завтра» наступит только завтра. А сегодня ты слаб. Поднимайся.
Видение исчезло так же быстро, как и появилось. Дорувал лишь крепче сжал ладонями рукояти, когда резкая боль прострелила покалеченный бок. Он привычно проигнорировал её, как делал это уже много лет подряд.
***
Я наблюдала за ним из тени старого колодца, и холод поднимался уже не от мокрой земли. До этой ночи мне удавалось держаться за удобную врачебную ложь: передо мной больной, которого нужно лечить. Теперь эта защита исчезла. Я видела человека, для которого оружие было не инструментом, а продолжением воли.