Встряхнув головой, я прогнала лишние мысли и принудительно вернулась к свежей ране на боку — самой опасной и глубокой из всех, что угрожала оборвать его жизнь прямо сейчас.
— Ладно, — тихо выдохнула я, продевая нить в ушко изогнутой иглы. — Историю своего выживания расскажете мне потом, если, конечно, захотите. А сейчас у нас с вами сугубо практическая задача: не дать вам умереть до рассвета.
Часть 6. Дар
К полуночи я наконец закончила с самой опасной раной — той, что могла убить его первой. Дорога, первичная перевязка и борьба с тканью отняли слишком много времени, но кровотечение удалось остановить, края свести и стянуть швами. Это ещё не означало победу. При такой потере крови ночь оставалась решающей: шок, воспаление, лихорадка — любой из этих врагов мог вернуться и забрать пациента, стоило мне ослабить внимание.
Я откинулась на спинку стула, потёрла веки и машинально потянулась к рабочей тетради. С тех пор как дар начал проявляться всерьёз, я записывала всё: тепло в ладонях, внезапные провалы чужой боли, странные совпадения между симптомами и тем, что чувствовала сама. Без системы я бы давно решила, что окончательно схожу с ума.
Некоторое время смотрела на чистую страницу, не зная, с чего начать. Потом всё же записала:
«Пациент — тёмный эльф. Множественные застарелые травмы. Тяжёлая кровопотеря. Глубокое проникающее ранение бока. Состояние критическое».
На этом привычные формулировки закончились. Я попросту не понимала, что писать дальше.
Перевела взгляд на неподвижное лицо эльфа, затем на собственные ладони и осторожно коснулась его холодного запястья.
В ту же секунду где-то глубоко внутри словно дрогнула натянутая струна.
Я резко отдёрнула руку.
Сердце часто забилось в рёбра. Прежде дар никогда не отзывался так резко. Все его проявления ограничивались слабым теплом, покалыванием в пальцах или смутным пониманием чужого недуга.
Переведя дыхание, я коснулась его снова.
Отклик вернулся сразу — резкий, почти болезненный. Чужая боль накрыла меня плотной волной, и на этот раз я ясно поняла: она не умещалась в сегодняшней ране. В ней были следы старых переломов, ожогов, голода, бессонных ночей и страха, который слишком долго держали рядом с телом, пока он не стал частью самого дыхания.
Эта боль была слишком глубокой. Слишком старой.
Под моими пальцами будто пульсировала живая память о перенесённых им мучениях. Стоило разорвать контакт — наваждение исчезало. Но при новом прикосновении возвращалось с прежней силой.
Я подтянула тетрадь ближе и торопливо записала:
«Зафиксирован самый сильный осязательный отклик за весь период наблюдений. Помимо физических симптомов присутствует выраженная эмоциональная составляющая. Природа неизвестна».