— И вы решили его убить, — сказал Сабуров.
— Ротмистр решил. Двадцать шестого, в тот же день, на Китайской. Мои люди. Я не возражал. — Ямада поклонился сидя, коротко. — Я тоже думал, что поручик знает. Поручик в тот день вёл себя как человек, который знает. Отказался от чая. Смотрел на мои руки. Смотрел на ёкан так, будто ёкан был отравлен. Он не был отравлен. Тогда — не был.
Вера перевела. Голос у неё не дрогнул.
Я сидел у окна и думал, что убили бы его всё равно. Того Лунина, настоящего, который ничего не видел. Улыбался в объектив и ничего не видел. Его убили бы за то, чего он не знал. Свои. В спину. А я пришёл в его тело двадцать шестого утром и весь год вёл себя как человек, который знает. И этим каждый день подтверждал его приговор.
Значит, легенду Семёныча сделал я. Вскрытие показало то, что я сам и написал.
— Вы ничего не сказали ротмистру про наше сообщение, — сказал Сабуров. — Про маршрут. Про телеграмму.
Ямада ответил коротко.
— Телеграмма ушла в Токио двадцать восьмого октября, — перевела Вера. — Через Чифу. Я ей поверил. Я видел погоню, я видел кровь в вельботе. Матрос, которого ранили, был настоящий?
— Настоящий, — сказал я. — Жив. Выписался в субботу.
Ямада кивнул.
— Тогда в Токио тоже поверили. Немного. Я так написал: немного. — Он посмотрел на Сабурова. — Больше, господин подполковник, вам не даст никто. Там тоже не дураки. Там будут думать до последнего дня. Но думать — уже хорошо. Кто думает, тот опаздывает.
Я вспомнил отца. Полку с моделями. «Суворов», «Ослябя», «Бородино» в пластмассе, серые, с крошечными флажками. «Того до последних дней не знал, каким путём пойдёт Рожественский». Отец говорил это за ужином, сто раз. Я не слушал. Я слушал, но не знал, что придётся вспоминать.
Может быть, это и есть то сомнение. Наше. Из вельбота, из крови Шапошникова, из разбитого Вериного фонаря. А может быть, никакой нашей телеграммы в той истории, которую я учил, не было, и японцы сомневались сами, без нас. Этого я никогда не узнаю. Эскадра стояла где-то у Мадагаскара. До мая было пять месяцев. Я знал, чем кончится май. Я не знал, изменил ли я в мае хоть одну минуту.
Когда Ямаду уводили, он остановился у двери и сказал по-русски, мне:
— Вы не Лунин.
— Вы уже говорили.
— В январе я думал, что вы его брат. Или двойник. Нас учили, что русские иногда так делают. — Он поправил очки здоровой рукой. — Потом я думал, что вы Лунин, который сошёл с ума. Потом я перестал думать. Кто вы?
— Судебный медик, — сказал я.
Ямада подумал. Он не понял. Он запомнил. Так запоминают иероглиф, который увидели впервые, чтобы потом найти в словаре.