Вера нашла меня у тумбы. Взяла под здоровую руку.
— Пойдём, — сказала она. — Ты замёрз.
Мы пошли по Светланской вниз, к бухте. Золотой Рог стоял подо льдом, весь, от берега до берега. По льду, по вешкам, шли люди с санками на Чуркин и обратно. Ледокол стоял у стенки. Крейсера стояли во льду, «Россия» и «Громобой», и у «Громобоя» на борту ещё были видны свежие листы обшивки, светлые, некрашеные.
— Если ты уйдёшь, — сказала Вера, не глядя на меня. — Туда. Обратно. Он вернётся? Аркадий?
Я долго не отвечал.
— Не знаю, — сказал я. — Я не знаю, где он. Я не знаю, есть ли он. Может быть, он там, у меня, в моей квартире, и не может завести мою машину. Может быть, его нигде нет.
— Ты не знаешь, — повторила она.
— Я судебный медик, Вера Андреевна. Я знаю только то, что вижу. Я никогда не видел, куда уходит человек.
Она остановилась. Повернулась ко мне. Глаза у неё были сухие, светлые от мороза.
— Вера, — сказала она. — Ты называешь меня Верой. С июня. С Артура. Не говори мне «Андреевна», когда тебе страшно. Я это слышу.
И пошла дальше. А я остался стоять у спуска к бухте с рукой на перевязи, и смотрел ей вслед, и понимал, что женщина, которая через сто лет будет стоять у маяка и не бросать цветов, будет не Ольга.
Двадцать третьего я пошёл на маяк.
Сам не знаю зачем. Сабуров сказал бы, что преступника тянет на место преступления. Я сказал бы, что судебного медика тянет на место происшествия, потому что осмотр не закончен. Осмотр всегда не закончен.
Кошка была сухая, в наледи. Был отлив. Полынья, в которую ушёл Кречетов, затянулась за четыре дня новым льдом, тонким, тёмным, и её было видно издалека: чёрное пятно на сером, как трупное пятно на спине, которое ещё не успело побледнеть. Залив вставал. К Новому году он встанет весь, и пятно исчезнет под снегом.
Борщов сидел на крыльце в тулупе и чинил сеть. Увидел меня, встал, снял шапку.
— Ваше благородие. Рука-то как?
— Заживает.
— Это хорошо. — Он помолчал. — Водолазов спускали вчера. С «Громобоя» двоих дали. Под лёд. Ничего не нашли. Течение тут под кошкой, ваше благородие. Тянет в залив. Кого тут взяло, того далеко уносит.
Стёпка выглянул из-за отцовской спины. Посмотрел на меня, на перевязь. Потом на лёд.
— Батя говорит, его отдаст, — сказал он. — Море. Оно своих всегда отдаёт. Только не сразу.
Я посмотрел на мальчика. Десять лет, картуз, сопливый нос, отцовские глаза. Через несколько лет он будет держать лодку женщине в чёрном, по воскресеньям. Через шестьдесят он будет старым, сутулым и будет рассказывать внуку про офицера у маяка. Через сто двадцать два года его внук сядет на перевёрнутое ведро у шлагбаума и скажет мне те же самые слова, тем же голосом.