– Угощайтесь.
Я взял сэндвич, но, прежде чем откусить, поинтересовался:
– Разве девушкам не полагается узнать правду одновременно со мной?
– Они ее уже знают. – Он сел.
– Включая и то, что вы подделали мое письмо к Жюли?
– Это ее письма к вам подделаны.
Ага! «Письма». Что она мне писала, он смекнул, но сколько раз – не догадался.
– Простите, – сказал я, улыбнувшись. – Я уже обжигался на молоке.
Он потупился и, как мне почудилось, в некотором замешательстве, явно не подозревая, до какой степени Жюли была со мной откровенна, затеребил край скатерти. Угрюмо поднял глаза.
– Что вам во мне не по вкусу?
– Ваши адские замашки.
– Вас что, силком сюда волокут? И в первый раз против воли затащили?
– Не притворяйтесь наивным. Вы отлично понимаете, кем надо было быть, чтоб удержаться. Но несмотря на все это, – я помахал окорябанной рукой, – я вам даже признателен. Вот только первое действие домашнего спектакля – или эксперимента, называйте как хотите, – закончилось. – Я улыбнулся ему. – Ручные кролики просекли фишку. – Этого выражения он, похоже, не знал. – Да, фишку; рассекли ее надвое. Однако от новых фишек отпихиваются, пока не поймут, что там внутри.
И опять он заглянул мне в глаза. Я припомнил слова Джун: ему надо, чтоб не он нас, а мы его поставили в тупик. Но ведь видно же, что наши вольности и секреты он согласен терпеть лишь до поры; вольер, сколь ни сложна его планировка, сооружается для того, чтобы ни одно движение подопытного не ускользнуло от наблюдателя.
Голос его отвердел:
– Барба Димитраки не рассказывал, что перед войной я держал здесь частный театрик?
– Рассказывал.
Откинулся на стуле:
– В военные годы у меня оказалось много времени для размышлений и не осталось друзей, чье присутствие отвлекает от дум. И передо мной забрезжил новый театральный жанр. Жанр, где упразднено привычное деление на актеров и зрителей. Где привычное пространство – просцениум, сцена, зал – напрочь уничтожено. Где протяженность спектакля во времени и пространстве безгранична. И где действие, сюжет свободно текут от зачина к задуманному финалу. А между этими двумя точками участники творят пьесу, какая им по душе. – Кольнул меня магнетическим взглядом. – Вы скажете: к этому стремились и Арто, и Пиранделло, и Брехт, – каждый своим путем. Да, но им не хватило ни денег, ни отваги, – ни времени, конечно, – зайти столь далеко. Они так и не решились исключить из своего театра одну важную составляющую. Аудиторию.
Я улыбнулся с нескрываемой иронией. «Объяснение» вышло невразумительней предыдущих, но Кончису явно невдомек, что он сам не дает мне ни малейшей возможности принять на веру его россказни, ибо и новую версию выкладывает на прилавок с такой миной, будто убежден, что я клюну на любую приманку.