Я все еще не верил; она улыбнулась:
– Ну что ж, возможно, там кто-нибудь и сидел.
– Кто?
– Ну, одна… знаменитость. Которую вы узнали бы. Все, никаких вопросов.
Ее вкрадчивая доброжелательность подточила-таки мой гнев. Решительно повернувшись, я направился к выходу. Она догнала меня, захватив со стола листок бумаги.
– Возьмите, пожалуйста.
Перечень имен; даты рождения; «Хьюз – на де Сейтас, 22 февраля 1933 года»; номер телефона.
– Это ничего не доказывает.
– Доказывает. Сходите в Сомерсет-хаус.
Я пожал плечами, запихал бумагу в карман и пошел дальше, не глядя по сторонам. Распахнул входную дверь, спустился по ступенькам. Она остановилась на пороге. Не садясь, я пронзил ее взглядом.
– Если я и вернусь, то лишь после того, как отыщу Алисон.
Она уже открыла рот, чтобы ответить, но передумала. На лице ее появилось что-то вроде упрека; и страдальческая кротость, с какой смотрят на непослушного ребенка. Первый я счел незаслуженным, вторую – вызывающей. Влез в машину и включил зажигание. На выезде из ворот в зеркальце мелькнула ее фигура. Она все стояла там, под итальянским крылечком, словно – вот смех-то! – ей было жаль, что я уезжаю так рано.
73
Но и тогда я понимал, что далеко не так сердит, каким хочу выглядеть; что противопоставляю неприязнь ее спокойствию просто потому, что она противопоставляет спокойствие моей неприязни. Но ничуть не жалел о своей невежливости, о том, что отверг ее мирные инициативы; а насчет Алисон я сказал почти правду.
Ибо теперь главная загадка заключалась вот в чем: почему мне не позволяют увидеться с Алисон? От меня ждут каких-то действий, каких-то Орфеевых подвигов, открывающих путь в преисподнюю, где ее прячут… или сама она прячется. Меня испытывают. Но ясных указаний на то, что именно я должен совершить, нет. Несомненно, мне удалось отыскать вход в Тартар. Но это не приблизило меня к Алисон.
И рассказ Лилии де Сейтас не приблизил меня к разгадке давней тайны: какой курс, какие карты?
Злость целый день поддерживала во мне боевой дух; но на другой я отправился в Сомерсет-хаус, выяснил, что каждая строчка в списке Лилии де Сейтас – чистая правда, и этот факт почему-то вверг меня в уныние. Вечером я позвонил в Мач-Хэдем. Подошла норвежка.
– Динсфорд-хаус. Кто это? Вас не слышно. – Я молчал. Девушку, видимо, о чем-то спросили, и она сказала: – Никто не отвечает.
В трубке возник новый голос:
– Алло! Алло!
Я отключился. Она еще там. Но заговорить с ней? Ни за что!
Назавтра – после визита в Динсфорд-хаус прошло три дня – я с утра пил и сочинял горькое письмо в Австралию. Я решил, что Алисон именно там. Изложил все, что наболело; перечитывал раз двадцать, словно это могло воплотить в жизнь содержавшуюся в нем ложь о моей невинности и ее вероломстве. Но отправить все не решался, и в конце концов письмо заночевало на камине.