В центре Мач-Хэдема я посмотрел на часы. Половина первого; до Лондона далеко, неплохо бы перекусить. Затормозил у открытого бара, отделанного деревом. Я оказался единственным посетителем.
– Проездом? – спросил хозяин, наливая пиво.
– Нет. Был тут неподалеку. В Динсфорд-хаусе.
– Уютно она там устроилась.
– Вы с ними знакомы?
Галстук-бабочка; гнусный смешанный выговор.
– Не знаком, а знаю. За бутерброды – отдельно. – Дребезжание кассы. – Детишки ихние к нам забегают.
– Кое-какие справки наводил.
– Ну ясно.
Пергидрольная блондинка вынесла блюдо с бутербродами. Протянув мне сдачу, он спросил:
– Она ведь в опере пела?
– По-моему, нет.
– А болтают, что пела.
Я ждал продолжения, но он, видно, иссяк. Я съел полбутерброда. Задумался.
– Чем занимается ее муж?
– Мужа нету. – Он поймал мой удивленный взгляд. – Я уже два года тут, а о нем ни слуху ни духу. Вот приятели всякие… этого, говорят, хватает. – И подмигнул.
– Ах вот как…
– Земляки мои. Из Лондона. – Молчание. Он повертел в руках стакан. – Красивая женщина. Дочерей ее видели? – Я покачал головой. Он протер стакан полотенцем. – Высший класс. – Молчание.
– Молоденькие?
– А мне все одно теперь, что двадцать лет, что тридцать. Старшие, между прочим, близнецы. – Если б он протирал стакан с меньшим усердием – знаю я этот фокус: хочет, чтоб его угостили, – то заметил бы, как окаменело мое лицо. – Двойняшки. Есть просто близнецы, а есть двойняшки. – Посмотрел через стакан на небо. – Говорят, даже родная мамаша их отличает то ли по шраму, то ли еще по чему…
Я вскочил и бросился к машине – он и рта не успел открыть.
72
Сначала я не чувствовал злости; мчался как сумасшедший, чуть не сшиб велосипедиста, но большую часть пути ухмылялся. На сей раз я без церемоний въехал в ворота, поставил машину на гравийной дорожке у черного хода и задал дверному молотку с львиной головой такую трепку, какой он за все двести лет не пробовал.
Госпожа де Сейтас сама открыла дверь; она успела лишь сменить брюки. Посмотрела на мою машину, словно та могла сообщить ей, почему я опять тут. Я улыбнулся.
– Вижу, вы решили остаться дома.
– Да, я все перепутала. – Стянула рубашку у горла. – Вы о чем-нибудь забыли спросить?
– Да. Забыл.
– Понятно. – Я молчал, и она простодушно спросила (вот только паузу чуть-чуть передержала): – О чем же?
– О ваших дочерях. О двойняшках.
Выражение ее лица изменилось; она взглянула на меня – нет, не виновато; почти ободряюще, со слабой улыбкой. И как я не заметил сходства: глаза, большой рот? Видно, фальшивый снимок, показанный Лилией, крепко засел в моей памяти: клуша со взбитыми волосами. Она впустила меня в дом.