Она разглядывала сигарету.
– В интересах, как бы это выразиться, в интересах ваших исследований я, старая крашеная развалина, отвечу вам: да. С меня даже написан портрет. Он имел большой успех. Признан лучшим на вернисаже Королевской академии в тысяча девятьсот тринадцатом году. Он тут, я вам его покажу.
Я уткнулся в блокнот.
– Так вы не можете вспомнить, куда он делся, когда началась война?
Она закрыла лицо ладонями.
– Господи, вы же не думаете, что… Наверное, его интернировали, но клянусь, я…
– Может, ваша сестра в Чили лучше помнит? С ней можно связаться?
– Конечно. Дать вам адрес? – И я записал его под диктовку.
Прибежал Бенджи, остановился ярдах в двадцати, у астролябии на каменном постаменте. Весь его вид говорил: мое терпение вот-вот лопнет. Она подозвала его, ласково потрепала по голове.
– Милый, твоя бедная мамаша на седьмом небе. Оказывается, она – муза. – Взглянула на меня. – Я правильно говорю?
– Что еще за муза?
– Это леди, которой джентльмен посвящает стихи.
– Вот этот джентльмен?
Рассмеявшись, она повернулась ко мне.
– Он и правда знаменит?
– Расцвет его славы еще впереди.
– Дайте почитать.
– Его книги не переведены. Но их переведут.
– Вы?
– Возможно… – я притворился скромником.
– Честно говоря, не знаю, что еще могу добавить, – сказала она. Бенджи что-то зашептал ей на ухо. Она засмеялась, вылезла из-под козырька, взяла его за руку. – Вот покажем мистеру Орфе картину – и за работу.
– Только не Орфе, а Эрфе.
Пристыженная, она зажала рот рукой.
– Ну вот, опять я…
Мальчик тянул ее за собой; ему тоже стало неловко от ее промаха.
Мы вошли в дом, миновали гостиную, просторную прихожую и очутились в боковой комнате. Длинный обеденный стол, серебряные подсвечники. В простенке меж окон висел портрет. Бенджи шустро включил подсветку. Настоящая Алиса, длинноволосая, в матроске, выглядывает из-за двери, словно она спряталась, а ищут ее не там, где надо. Глаза живые, горящие, взволнованные, но совсем еще детские. На раме – черная табличка с позолоченной надписью: «Сэр Уильям Блант, К. А. [130] Шалунья».
– Прелестно.
Бенджи заставил мать нагнуться и что-то шепнул ей.
– Он хочет сказать вам, как мы ее называем в семейном кругу.
Она кивнула, и он выкрикнул:
– «Наша мама – сю-сю-сю»! – И улыбнулся, а она взъерошила ему волосы.
Картина не менее прелестная.
Она извинилась, что не приглашает меня к столу: нужно ехать в Хертфорд, «на курсы домохозяек». Я пообещал, что, как только стихи Кончиса выйдут в свет в английском переводе, пришлю ей экземпляр.
В разговоре с ней я понял, как все-таки завишу от старика: не хотелось расставаться с тем образом богатого космополита, который они с «Джун» мне внушили. Теперь я вспоминал, что в его рассказах то и дело возникал отзвук резкого поворота судьбы в 20-х. Я снова принялся строить догадки. Талантливый сын бедного грека-эмигранта, скажем, с Корфу или с Ионических островов, он мог, стыдясь своего греческого имени, принять итальянское; попытки найти себе место в чуждой эдвардианской столице, отречься от прошлого, от корней, маска, постепенно прирастающая к лицу… и все мы, пленники Бурани, обречены были расплачиваться за отчаяние и унижение, испытанные им в те далекие годы в доме Монтгомери, да и в других таких же домах. Я жал на газ и улыбался – во-первых, тому, что за всеми его наукообразными построениями скрывалась чисто человеческая обида, и, во-вторых, тому, что теперь у меня есть новая убедительная версия, которую надо проверять.