– Ненавижу мучения.
Шутливо склонила голову. Шея у нее была великолепная; горло Нефертити. На снимке в комнате Кончиса казалось, что у нее тяжелый подбородок; наяву – ничего подобного.
– В таком случае помучаю вас еще.
Воцарилась тишина. Предлог, под которым Кончис отправился в дом, не мог оправдать столь долгого отсутствия. Она почти растерянно заглянула мне в глаза, но я хранил молчание, и она отвернулась. Я очень осторожно, как к дикому животному, протянул руку и повернул ее лицо к себе. Она не отвела моих пальцев, замерших на холодной поверхности щеки; но посуровевший взгляд, знак неприступности, заставил меня убрать руку. Однако глаз она не опустила, и в них были одновременно указание и предостережение: мягкость завоюет меня, но сила – никогда.
Она снова повернулась к морю.
– Нравится вам Морис?
– Я вижу его третий раз в жизни. – Кажется, она ждала продолжения. – Я благодарен ему за гостеприимство. Особенно…
Она прервала мои славословия:
– Мы все его очень любим.
– Кто – «мы»?
– Я и другие посетители. – Она произнесла это слово так, будто оно должно писаться в кавычках.
– «Посетитель» – это не совсем точно.
– Морис не любит слово «призрак».
Я улыбнулся:
– А слово «актер»?
В ней не было ни малейшей готовности уступить, выйти из роли.
– Все мы актеры и актрисы, мистер Эрфе. Вы – не исключение.
– Конечно. Весь мир – театр.
Улыбнулась, опустила глаза.
– Потерпите.
– С вами я готов терпеть сколько угодно. И принимать все за чистую монету.
Она смотрела в сторону моря. Тон ее вдруг стал ниже, искреннее, не тот, какой требовался по роли.
– Не со мной. С Морисом.
– И с Морисом.
– Скоро поймете.
– Это обещание?
– Предсказание.
На столе что-то звякнуло. Она обернулась, взглянула на меня. На лице ее было то же выражение, что и тогда, в дверях концертной: смешливое и заговорщицкое, а теперь и вызывающее.
– Прошу вас, ведите себя по-прежнему.
– Ладно. Но только в его присутствии.
Она взяла меня под руку, и мы направились к Кончису. Тот приветствовал нас обычным вопросительным кивком.
– Мистер Эрфе схватывает все на лету.
– Рад слышать.
– Все будет в порядке.
Улыбнувшись мне, она села и ненадолго задумалась, подперев рукой подбородок. Кончис налил ей рюмочку мятного ликера, и она отхлебнула глоток. Он указал на конверт, лежащий на моем стуле.
– Это манифест. Не сразу его нашел. Потом прочтете. Там в конце очень существенное критическое замечание, без подписи.
29
– Если я и охладел к музыке, то, по крайней мере, не бросал занятий ею. Здешние плейелевские клавикорды тогда стояли в нашей парижской квартире. Однажды теплым весенним днем, должно быть в двадцатом, я наигрывал что придется у открытого окна; в дверь позвонили. Прислуга доложила, что явился какой-то господин и хочет поговорить со мной. Господин этот уже выглядывал из-за ее плеча. Не поговорить, а послушать мою игру, поправил он. Выглядел он столь непривычно, что я не принял близко к сердцу бесцеремонность его вторжения. Под шестьдесят, высокого роста, безупречно одетый, с гарденией в петлице.