И вот на этом месте я, кажется, начал понимать, к чему его сиятельство клонит.
В тишине зала заседаний последние слова произвели… нет, не то, чтобы эффект разорвавшейся бомбы, но что-то около того. Лицо Геловани превратилось в непроницаемую каменную маску, Иван впился пальцами в подлокотники кресла и задышал так шумно, что слышно было даже у трибуны, а Горчаков нахмурился так грозно, что я бы не удивился, вздумай его светлость прямо сейчас снова превратиться в ходячий факел. Несколько старцев в первых рядах синхронно задергались, явно собираясь подняться, и даже председатель занервничал. Взялся было свой молоток — да так и застыл с поднятой рукой, как статуя.
А Сумароков уже снова вещал, не давая почтенной публике опомниться.
— Полагаю, вы все уже понимаете, ради чего я начал с событий полувековой давности, милостивые судари. И, вижу, многие возмущены и уже готовы чуть ли не растерзать меня на части за подобную крамолу! Одна лишь мысль, что я способен сравнить последние события с реформами Александра Николаевича, кажется вам преступной… Однако позвольте мне закончить! — Сумароков приподнялся на цыпочках, нависая над трибуной. — Да, покойный Меншиков был безумцем! И, что куда хуже — негодяем, чьи преступления не смогли бы искупить ни ссылка, ни каторга, ни лишение титула и дворянского достоинства, ни даже позорная смерть на виселице. И у меня даже в мыслях не было оправдывать или уж тем более одобрять тот выбор и те поступки покойного, которые привели к гибели многих достойных и отважных людей, и вдобавок ко всему навлекли смертельную опасность на наследника престола — его высочество Ивана Александровича.
Чуть ли не все в зале обернулись в нашу сторону. Дружно, как по команде. Видимо, чтобы таким незамысловатым образом выразить почтение цесаревичу. Впрочем, лишь на мгновение: Сумарокову определенно подцепить публику на крючок изящной провокации, и теперь князья и графы заглотили наживку так глубоко, что срываться было уже, пожалуй, поздно.
— Такому нет и не может быть прощения! — Голос его сиятельство взвился высокой, почти оперной нотой — и тут же обвалился в мягкий вкрадчивый баритон. — Однако понять Меншикова все-таки можно. Многие из нас знали его как человека выдающегося ума и совести, здравомыслящего, отважного и бесконечно преданного государю, народу и отечеству.
Похоже, Сумароков не только подготовил речь, но и как-то по-хитрому поработал с собственным Талантом. На мгновение даже я почувствовал если не желание согласиться, то по меньшей мере что-то вроде сочувствия в адрес усопшего. На полноценную телепатию это, конечно же, не тянуло, однако делало из весьма посредственного во всех отношениях князька почти идеального оратора.