Того подобное поведение, конечно, удивляло. И как к этому относиться, непонятно. С одной стороны коллега позволял ему больше заработать, но с другой… Разве самому Алатриону не нужны деньги?

Тот лишь пожимал плечами. За свою редкую работу он брал очень дорого и уверял, что на жизнь хватает.

— Что же, если невозможно отвлечься, продолжим нашу дискуссию, — сказал Алатрион шутливым тоном, — я прочитал тот отрывок из твоего нового трактата о пневме, и нахожу, что он подозрительно похож на рассуждения нашего общего «римского» друга из его предпоследнего письма, только пересказанные иными словами.

«Римским другом» они, конечно же, в шутку называли Архигена.

— Обвиняешь меня в копировании? — улыбнулся Аретей.

— Ну что ты, разумеется, нет. Мне прекрасно известна твоя склонность к эклектике. Да и как пневматик ты слишком отклоняешься от общепринятого. Но берегись, завистники не преминут обвинить.

— В краже знания? Пусть дураки упражняются в злословии. Время рассудит.

— Я в этом не столь уверен, — улыбнулся Алатрион.

Аретей пожал плечами и приподнял чашу с вином, будто приветствуя товарища. Тот поступил так же.

— Однако, я должен высказать неудовольствие, — заметил Алатрион, — в том, что и Архиген, и ты, и твой учитель, глубокоуважаемый всеми нами Педаний Диоскорид — все вы игнорируете трактаты египтян времён фараонов. Вот, скажем сочинение, составленное, как мне представляется, при Псамметихе, которое я сейчас перевожу, пневмы касается лишь мельком, но вам с нашим другом было бы небесполезно ознакомиться.

— Жду не дождусь, когда ты закончишь сию работу, — с нотками величайшего уважения в голосе сказал Аретей, — ты знаешь, я давно осознал великую мудрость Сократа в тех его словах: «Я знаю, что ничего не знаю». Десять лет провёл в Александрии, а так и не смог овладеть египетским письмом. В наши дни это удел немногих жрецов, а получить доступ к записям древних мне представляется чем-то вроде похищения яблок Гесперид. Как же тебе это удалось?

— Что тебя более интересует? — Алатрион откинулся на спинку кресла, перешёл к своей излюбленной манере говорить с тонкой, едва уловимой иронией, — как я научился читать письмена египтян, или как смог достать эти папирусы?

Он обладал удивительной харизмой. Лицо его редко покидала улыбка, но её трудно было назвать доброжелательной. Собеседники часто в его манере общения чувствовали этакое превосходство. Он свысока смотрел на всех, даже если сидя беседовал со стоящим. И тем не менее, что-то притягательное, располагающее было в этом человеке.

— И то и другое, — улыбнулся Аретей.