Сын Сирма спешил, последними словами клял любую задержку, но от них никуда не деться. День повернул к прибытку, однако от Длинной Ночи миновало не так уж много рассветов и закаты наступали слишком рано, пугающе быстро. И тут уж приходилось решать, что важнее — протопать ещё тысячу-другую шагов, не обращая внимание на рокот оголодавшего брюха, или заняться добычей пропитания. Зимой с этим было совсем непросто.

Несколько раз удалось удачно украсть хлеба на заставах или стоянках купцов, кои устраивались на днёвки и ночлеги подле разорённых, но всё ещё каким-то чудом не вымерших напрочь деревень.

Среди обворованных оказывались и простые селяне, что сами испытывали большую нужду. Бергея совесть не мучала, он на неё пару раз рыкнул, и она заткнулась.

Помогала и охота. Ни рогатины, ни лука со стрелами Бергей не имел, но разжился длинным шнуром, из которого соорудил силки. Ловил птиц.

Однако, всё же иногда приходилось сидеть на месте день-два в кое-как сооружённом укрытии, слушая, как завывает вьюга, вторят ей липнущие к спине собственные потроха, да стучат зубы Тиссы.

Девушка куталась в шерстяной плащ, но то была плохая защита от злого зимнего ветра. Одежда очень изношена, дыра на дыре. Тисса жалась поближе к Бергею, то за руку его брала, то шла в половине шага от парня. А тот казалось, вовсе холода не чувствовал, и удивлялся себе всё больше и больше. Он давно заметил, что Тисса простудилась и кашляет. Иногда, когда отпускало раздражение, появлялась жалость и даже сострадание. Тогда ему хотелось обнять девушку, прижать к себе и защитить от холодного ветра. Да что-то боязно было, неловко.

Как-то, в очередной раз сойдя с дороги при виде колонны ауксиллариев, они набрели на небольшой заброшенный хутор. Разжились просом. «Сарматская каша», — вспомнил Бергей слова Дардиолая.

Здесь нашлась добрая поленница никем не растащенных дров. Бергей жарко натопил дом, нагрел воды в котле и украдкой подглядывал, как Тисса, стесняясь, неуклюже пыталась помыться.

От зрелища обнажённого девичьего тела кровь быстрее побежала по жилам. Хотя там смотреть-то в общем-то не на что. Голод и холод, невзгоды и насилие забрали былую красоту Тиссы. Ныне про неё сказали бы: «Без слёз не взглянешь». Кожа да кости, все рёбра пересчитать можно. Тёмные круги под глазами. Измождённая, прозрачная.

За всё время пути им не раз довелось ночевать, прижавшись друг к другу, и сунув окоченевшие ладони в пах, между сжатых ног, где дольше всего сохранялось тепло. Но тогда зубы отбивали замысловатую дробь, отпугивая все мысли.