Гоша прислонился пятой точкой к капоту машины и шарился в телефоне. Вид безразличный, а сам слушает внимательно, выражение резкого лица хищное, и острый взгляд из-под чёрной чёлки стреляет по сторонам. И, несмотря на «праздник», — неизменные кеды, джинсы, тёмная майка, спортивный пиджак.

И ещё эта, незнакомая. Пальто, каблуки, причёска «лесенкой», но назвать её человеком язык не повернется. Слишком… деревянная. Зажатая. Стоит, как статуя, и глаза светлые, холодные, невыразительные, как у мороженой рыбы. Я втянула носом воздух и разочарованно сморщилась. Стена. И похлеще, чем у Зойки. Девчонка дышала и ощущалась живой. А незнакомка — нет. И, похоже, она…

— Ульяна, выходи, я знаю, что ты здесь, — отец подкрался незаметно.

Я невольно вздрогнула. Проклятье…

— Красавицей выросла! Здравствуй, дочь, — он улыбнулся тепло.

— Конечно, иначе самому себе комплимент не сделаешь, — буркнула я, игнорируя протянутую руку и выбираясь на стоянку. — Привет.

Мама послала мне предупреждающий взгляд и успокаивающе улыбнулась. Меня перекосило от попыток сдержаться, и я горько жалела, что не сбежала. И прав, трижды прав Жорик, амулеты тут бессильны… Злость на себя, этих… призраков и проклятую ситуацию забурлила, зашипела, обжигая. Лучше бы осталась в конференц-зале, в углу, с Зойкой…

«Уля! — мамина мысль ввинтилась в мозг острой иглой, и я невольно съёжилась под её пристальным взглядом. — Держи себя в руках! Только не раскрывайся! Не перед ними!»

Я вздрогнула, когда отец заботливо набросил на мои плечи пиджак. Да, не перед ними… Не перед наблюдателями, которые, разумеется… наблюдают. За каждым жестом, словом, взглядом. Работа в каждой секунде жизни, в каждом вдохе и выдохе. Я поймала любопытный Гошин взгляд и покраснела. Надеюсь, что от злости. Хотя и стыдно тоже стало. Ибо вышвыривать его из окна было необязательно. Сдержалась бы — метлу бы не потеряла…

— Добрый вечер, Ульяна… Андреевна, — Гоша отлепился от машины, сунул сотовый в карман и улыбнулся.

Иди… лесом.

— Не добрый, — я привыкла говорить правду, — а отвратительный.

— Ульяна, не груби, — пожурил отец, — разве я такой тебя воспитывал?

— Ты сбежал, когда мне было тринадцать, и с тех пор — ни слуху, ни духу, — огрызнулась я. — И что воспитал, то и получай. И нечего мне…

— А сейчас будет мелодраматическая сцена, — меланхолично вставил Гоша, и над его плечом повисла ярко-жёлтая табличка с красной надписью «Аплодисменты!», — с примесью фарса, — и над другим плечом появилась напоминалка «Смеяться после слова…».

— Таракан!.. — я попятилась, уронив пиджак.