Без сумок, спрятав руки в карманы куртки, подошёл Альберт — следуя своему обещанию рассказать всё. Измотанный, обросший, заросший… и неуловимо родной. Перед устным выступлением он всегда долго собирался с мыслями и искал нужные слова. Говорить — это не чужие мозги препарировать, это сложность для того, кто с детства привык молча думать.

Зная об этом, я не волновалась из-за его отсутствия. Никуда не денется. И, кстати, не злилась. Внутри сидело, расцветая с каждой минутой, только одно счастливое понимание: мы живы. Мы уцелели. И едем домой. Может, потом, когда «весна» пройдёт, появится другое. Но пока мне было просто… хорошо. От ощущения жизни. Забытого тёплого воздуха, в котором не промерзаешь за секунду. И пушистого, выбеляющего мир обычного снега.

Негромко поздоровавшись, Альберт глянул искоса на окно поезда, в коем обозначились бдительные «лисьи» рожицы. Крестники не отступались от подозрительности и не собирались доверять меня «кому попало». «Кто попало» это прекрасно понимал и держался строго и нейтрально. Но ничего, родит Натка, верну обоих маме… И, назло «лисам», встала на цыпочки и чмокнула бывшего в небритую щеку. Я привыкла ему верить. И очень постараюсь принять его правду.

— Да не смотри ты с такой жалостью, — он поморщился. — Приеду, сдам последние отчеты и отосплюсь. Или вообще уволюсь из «полей» и уйду в преподавание. Главное, дело сделано, и оно того стоило. Сколько до отбытия?

— Примерно с полчаса, — я прислушалась к внутренним часам.

Альберт оттопырил локоть:

— Прогуляемся?

А «лисы» и так всё услышат. Я взяла бывшего под руку, показала крестникам кулак и начала с места в карьер:

— Ну?

— Вопрос ребром, — он усмехнулся и тоже начал с места в карьер: — Как ты знаешь, я привык узнавать о людях всё и сразу, чтобы быстро договориться и избежать лишних проблем с недопониманием. Но с тобой вышла загвоздка. Память твоего прошлого — бесконечный хаос, а в его центре — чёрная дыра.

— Какая еще… дыра? — мне стало не по себе.

— А ты не замечала, что у тебя проблемы с памятью детства?

— Ну… — я опустила глаза. — Я думала, это последствия шока после нападения…

— Нет, это «рыбье» проклятье. Однако разобрался я в нём не сразу. А со стороны это выглядело так: между твоими детскими и подростковыми воспоминаниями стояла стена — когда в тебе проснулась ведьмина сила, ты смогла неосознанно от дыры отгородиться. Но детские воспоминания остались там, за стеной. И ты наверняка уже не помнишь ни имени или лица матери. Ни появления Натальи. Ничего толком. Чёткость имеет лишь память после тринадцатилетия. Так?