Кровь бросилась мне в лицо. Когда ты говоришь себе то же самое каждый день — это одно, ведь твоё мнение — это всего лишь твоё мнение. А когда его озвучивает посторонний человек… Это уже факт. От которого больно, обидно и горько. Вдвойне, потому что ни оспорить, ни изменить его нечем.

— Уезжай, — повторил ведун. — Здесь тебе делать нечего. Ты давно тут вертишься и наверняка разузнала, что к чему. И должна понимать, что в тайник стародавних тебе не пролезть. А если таки пролезешь — там со своим пацаном и останешься, да и второго прихватишь. Уезжай, хватит нарываться. Толку от тебя всё равно никакого. Ты — всего лишь…

Каждое его слово порождало новую волну болезненной ярости, и они накатывали, накрывая меня, одна за другой, притупляя все ощущения, кроме бешеного пульса злости в висках. И в какой-то момент я поняла, что не слышу. Вижу лихорадочно блестящие глаза под нахмуренными бровями, открывающийся рот… и ощущаю. Магию. Забытое чувство — пульсация «угля» в правом локтевом сгибе, безумный кровоток горячей силы по венам… Фантомное чувство, фантомная боль от бессильного бешенства, с которым я ничего не могла поделать.

За меня ответил Данька — что-то резкое, отчего Корифей сразу заткнулся. Я же слышала только шум крови в ушах. Ведун посмотрел на меня… почти сочувственно. Развернулся и был таков. А мы остались под мостом: я, по-прежнему сжимая в ладонях Филькины очки, «лис», насторожённо посматривающий по сторонам.

«Лёль, — мысль старшего крестника прилетела через привязку, и та обожгла запястье. — Очухивайся».

Я тряхнула головой, встретила очередной сочувственный взгляд и ощетинилась:

— Тоже считаешь, что от меня мало толку, да?

Данька покраснел. Соврать ему не позволила природа нечисти, а сказать правду — инстинкт самосохранения. Он отвёл глаза, но поздно. И меня снова накрыло бешенством. Я отвернулась и долго-долго смотрела на тревожно-красное солнце, пока по щекам не потекли слёзы, пока не вернулись слух и болезненно-шумное чувство реальности.

И «лис», улучив момент, мягко сказал:

— Вафля, падла, прав… но не во всём, — он замер за моей спиной. — Никто не знает о нечисти столько, сколько от нас знаешь ты. И ты на своём месте, Лёль. А это… — и его ладонь осторожно обхватила мою шею поверх воротника: — Забрать? Тогда вдохни и не дыши.

Я вдохнула медитационно, ощущая, как злость съёживается, сжимается, сбивается в один клубок…

— Выдыхай!

…и вырывается наружу, впитываясь в ладонь старшего крестника. И оставляет после себя зыбкую, неприятную пустоту. И тело бьёт запоздалая нервная дрожь — короткими очередями, то отпуская, то возвращаясь.