Потап вскинул глаза. Подшутить? Но никто не знает, как она умерла. Кроме Даниила. Или совпадение? Но… Альберт сказал «на этот раз». Потап увидел перед мысленным взором «гелендваген» медленно проезжающий, отворачивающееся лицо Профессора и злобные глаза Дэвида. Значит, был ещё раз — до этого?

— Всё, опускаем! — вскрикнул Потап.

Профессор встал на колено и опустил урну на дно. Потом взял коробку с золотыми украшениями, принадлежащими Римме, и высыпал. Накануне вечером Потап обыскал весь дом, хотел найти крестики, которые дарил Даниил, чтобы опустить вместе с прахом, но так и не нашёл.

Профессор достал из кармана белого льняного пиджака крупную фигурку золотого тельца, приподнял над головой и показал каждому. Самодовольная улыбка напрягла губы. Альберт поклонился и осторожно поставил фигурку на плоскую крышку урны. Он воздвиг к небу указательный палец и процитировал:

— Возложите каждый свой меч на бедро своё, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно, и убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего…

Павел с Богданом недоумённо переглянулись. Потап зашёл к Профессору со стороны лица и заглянул в глаза. Альберт его не замечал, смотрел вдаль и, казалось, улыбался кому-то невидимому. С висков стекали струйки пота и тонули в густой чёрной бороде. Профессор развёл ладони, всем улыбнулся, сказал:

— Свершилось. Она не погибнет в нашей памяти. — Он отошёл от ямы и положил ладонь на плечо Потапа. — Мне нужно уехать. Рабочие сейчас зальют цементом могилу и уложат мраморные плиты. Думаю… — Он кинул взгляд на яму.

На мгновение Потап успел заметить лукавые глаза, еле заметную злобную ухмылку.

— Думаю, ей будет там хорошо. — Альберт, прощаясь, пожал всем руки и удалился.

2

За пыльным окном с тёмного неба в землю ударила молния. Стёкла задрожали от раската грома, казалось, рядом разорвалась россыпь снарядов. Римма опустила ступни с грязной серой простыни. Мучительное измождение во всём теле. Отрешённые, словно мёртвые глаза оглядели комнату. Неимоверно хотелось рыдать.

— Мне так одиноко, — с губ слетел всхлип. — Больно, нет сил терпеть. Я вижу проклятия… мою душу вырвали, убили, сгноили, как же хочется умереть. Больше нет воли к жизни, больше нет разума, больше нет людских судеб. Мы все горим и падаем… в безызвестность. Наш мир рухнул… и впереди лишь вечная агония мерзости. Страшно дышать, страшно жить, страшно… — сквозь шёпот с губы протянулась нить слюны, — страшно. — Глаза медленно прошлись по грязным стенам. — Убивай детей, которые плохо отзываются о своих родителях, — прошептала Римма и вяло улыбнулась. Она подошла к облезлому, испещрённому мелкими дырками комоду, протянула ладонь и замерла. «Это моё?» Щёки растянулись в гримасе плача. Римма медленно опустила глаза и осмотрела запястья: бледная шелушащаяся кожа. Она разодрала засаленный халат, провела пальцами по рёбрам, потом разорвала лифчик и пощупала грудь. «Сухая как…» Она забыла, что хотела подумать, увидела тусклый блеск зеркала. «Я же красивая». Она улыбнулась и тяжело вздохнула, ноги подкашивались от усталости. «Синяки расползлись по всей коже…»