— Мама, — обратился Потап к жене. — Твоя дочка так может лишиться пальцев. Проследи, чтобы она временно перестала играть на скрипке.

— Папа! — вскочила Диана со стула, в её глазах читался непритворный страх. — Не запрещай! Я хочу играть. — Диана понизила голос до шёпота. — Я хочу стать великой. — Она улыбнулась отцу. — Я постараюсь осторожно. Хорошо, папочка. Честно, буду осторожной.

Потап рассмотрел личико дочери и испытал неимоверные чувства жалости и страха за неё: Диана походила на маленькую древнюю старушку, давно собравшуюся в мир иной. Её глаза радостные, но в глубине искали защиту, небольшие темноватые круги появились над щеками, скулы заострились. Потап подумал, что его дочка боится жить. Он протянул к ней ладонь, хотел спросить про распятие, прикреплённое скотчем в её спальне, но не стал. Ему хотелось её поцеловать, но не подошёл. Ему хотелось её защитить, но не защитил. Ему хотелось видеть её, но не видел. И он вздрогнул: видеть чьими глазами?

«Что взорвало мой мир⁈» — закричал Потап. Но его никто не услышал. Он открыл веки. Диана слизывала с ложечки мороженое, на губах растянута милая улыбка, но в глазах прослеживалось желание заплакать. Потап перевёл подозрительный взгляд на падчерицу. И как ни старался уловить тайные мысли Макс, но она лишь бесперебойно набирала на айфоне номер Жеки, ни разу не взглянула в его сторону.

Анжелика наливала из графина в рюмку новую порцию водки.

«Я схожу с ума!» — в сердцах завопил Потап. Он повернул шею к двери, надеясь увидеть на углу стола отставленный графинчик: место пустовало. «Когда она его взяла? Когда⁈»

— Так всё же выпьешь со мной? — спросила Анжела.

— У тебя красивый букет был… Зачем срезала лилии? — Потап потёр пальцами лоб от молчаливого возмущения, не сводя глаз с рюмки, поднесённой к губам жены.

— А я думала, что это ты почему-то огорчился и срезал. Не стала на тебя обижаться и говорить.

Потап недоумённо вскинул брови:

— Хочешь сказать — ты не резала?

— Нет же, говорю. — Анжела развела рукой и выпила водку, ноздри шумно выдохнули, на переносице собрались морщинки от неприятного вкуса, но ладонь взяла графин и снова наполнила рюмку. Потап ушёл в себя — мрачные мысли поглотили его целиком. Анжела вновь заговорила о похоронах бабки, с жадностью набросилась на еду, несколько раз спросила — как на работе. Потап не отвечал. Он умолчал о перестрелке в баре, решил, что вообще не расскажет; не знал, как сообщить о смерти Риммы, боялся растрогать Анжелу — тогда вообще нажрётся; не поведал о странном поведении Даниила.

— Когда я ложился, букет был целым, — сообщил Потап.