– Кое-кто из обитателей приюта говорит, что вы привели сюда проститутку, и теперь они требуют того же.
– Светлейшая сестра, за кого вы нас принимаете? Наше присутствие здесь вызвано исключительно благими намерениями. Этот юноша, который завтра станет мужчиной в глазах Святой Матери Церкви, и я, мы пришли справиться о здоровье одной из ваших подопечных, Хасинты Коронадо.
Сестра Эмилия удивленно приподняла брови.
– Вы ее родственники?
– Духовные. Родство душ, понимаете ли.
– Хасинта умерла две недели назад. Какой-то сеньор приходил к ней накануне вечером. Он тоже ее родственник?
– Вы имеете в виду отца Фернандо?
– Это был не священник. Сеньор сказал, что его зовут Хулиан, фамилию я не запомнила.
Фермин посмотрел на меня, онемев от изумления.
– Хулиан – один из моих друзей, – сказал я.
Сестра Эмилия кивнула:
– Он провел с ней несколько часов. Уже много лет я не слышала, чтобы Хасинта смеялась. Когда посетитель ушел, она рассказала мне, что они вспоминали старые времена, времена их молодости. Еще она сказала, что он принес ей известие о ее дочери Пенелопе. Я не знала, что у Хасинты есть дочь. Я вспомнила об этом потому, что тем утром она улыбнулась мне – впервые за долгое время. Я спросила, что ее так обрадовало, а Хасинта ответила, что она наконец возвращается домой, к Пенелопе. Она умерла на рассвете, во сне.
Вскоре Росиито закончила свой любовный ритуал, оставив утомленного старичка в объятиях Морфея. Когда мы выходили, Фермин заплатил ей вдвое больше, но Росиито, плакавшая от жалости, глядя на этих несчастных, забытых Богом и дьяволом, захотела отдать свое вознаграждение сестре Эмилии, попросив ее купить всем пончиков с горячим шоколадом, поскольку ей, этой королеве шлюх, именно шоколад и пончики обычно помогали забыть о горестях жизни.
– Я ж такая сентиментальная… Вы бы посмотрели, сеньор Фермин, на этого бедняжечку… он только хотел, чтоб я его обняла да поцеловала. Прямо сердце разрывается.
Мы посадили Росиито в такси, наградив таксиста щедрыми чаевыми, а сами отправились по пустынной и туманной улице Принцессы.
– Надо бы поспать, ведь утром свадьба, – сказал Фермин.
– Не думаю, что смогу заснуть.
Мы побрели к Барселоне и, сами того не заметив, очутились на волнорезе, откуда был виден весь город, в блеске утреннего безмолвия лежащий у наших ног, словно громадный мираж в водах бухты. Усевшись на краю волнореза, мы молча любовались этим зрелищем. В нескольких десятках метров от нас уже потянулись вереницы машин с запотевшими стеклами, из-за которых белели страницы первых утренних газет.