Каждый день я снова и снова говорила Хулиану, что люблю его. Он сидел в кресле напротив окна, укрытый одеялами. Я кормила его гренками, соком, иногда, когда удавалось достать, молоком. Каждый день я часа по два читала ему вслух. Бальзак, Золя, Диккенс… Его тело медленно обретало форму. Очень скоро он начал двигать руками, поворачивать голову. Иногда, вернувшись домой, я замечала, что одеяло свалилось на пол, а некоторые вещи разбросаны. Однажды я обнаружила Хулиана на полу, он пытался ползти. Спустя полтора года со дня пожара как-то посреди ночи меня разбудила гроза. Я почувствовала, что кто-то сидит на постели и гладит мои волосы. Я улыбнулась ему, стараясь скрыть слезы. Хулиану удалось найти одно из зеркал, которые я тщательно прятала от него. Слабым голосом он сказал мне, что превратился в Лаина Кубера – монстра из своего романа. Я хотела поцеловать его, показать, что его лицо не вызывает во мне отвращения, но он не позволил. Вскоре Хулиан уже не позволял мне даже дотронуться до себя. К нему постепенно возвращались силы. Он бродил по дому, пока я уходила, чтобы добыть что-нибудь к обеду. Все это время мы жили на сбережения Микеля, но скоро мне уже пришлось продавать драгоценности и ненужные вещи. Когда ничего больше не осталось, я взяла футляр с ручкой Виктора Гюго, купленной когда-то в Париже, и пошла предлагать ее тому, кто даст лучшую цену. На продавца магазина мои клятвенные заверения, что ручка принадлежала великому Гюго, не произвели большого впечатления. Однако он согласился с тем, что вещица довольно редкая, и предложил мне заплатить сколько сможет, принимая во внимание военное время и то, что страна переживает крайнюю нужду и лишения.
Когда я рассказала Хулиану, что продала ручку, я боялась, что он выйдет из себя. Но он лишь ответил, что я правильно поступила, потому что он ее не заслуживал. Однажды я, как обычно, ушла искать работу. Вернувшись домой, Хулиана я не застала. Его не было до самого рассвета. В ответ на мой вопрос, где он был, Хулиан достал из кармана пальто, прежде принадлежавшего Микелю, несколько смятых купюр и положил на стол. С того дня он стал куда-то уходить почти каждую ночь. Закутанный в пальто и шарф, в натянутой на глаза шляпе и в перчатках он казался очередной ночной тенью, неотличимой от прочих. Хулиан никогда не говорил мне, куда уходит. Возвращаясь, он приносил деньги или драгоценности. Спал он по утрам, сидя в кресле с открытыми глазами. Как-то раз, случайно, я обнаружила в его кармане обоюдоострый нож с лезвием, которое выбрасывалось автоматически. Сталь была покрыта бурыми пятнами.