В тот же вечер я отправилась к отцу на Кладбище Забытых Книг и спрятала романы там, где никто, в том числе и Хулиан, не смог бы их обнаружить. Уже стемнело, когда я уходила оттуда. Спустившись по Лас-Рамблас, я добралась до Барселонеты и побрела по пляжу, пытаясь найти то место, где мы с Хулианом в последний раз любовались морем. Пожар, полыхавший в Пуэбло Нуэво, был виден издалека. Янтарно-огненные языки пламени плескались над морем, облизывая небо, а клубы дыма черными сверкающими змеями поднимались вверх. Когда на рассвете пожарным удалось наконец справиться с огнем, от нашего склада не осталось ничего, кроме остова из металла и камня, поддерживавшего крышу. Там же я встретила Льюиса Карбо, десять лет прослужившего на складе ночным сторожем. Он с грустью взирал на дымящиеся руины, все еще не веря своим глазам. Брови и волосы у него были опалены огнем, а кожа блестела, как мокрая бронза. Он рассказал мне, что пожар начался около полуночи и до рассвета уничтожил тысячи книг, превратив их в гору пепла. Льюис все еще сжимал в руках сборник стихов Вердагера и два тома истории Французской революции, которые успел вытащить из огня. Больше ничего спасти не удалось. На помощь пожарным пришли многие члены профсоюза. Один из них сообщил мне, что при разборе завалов было обнаружено сильно обгоревшее тело. Сначала человека сочли погибшим, но потом кто-то заметил, что он еще дышит, и его отправили в больницу Дель Map.
Я узнала его по глазам. Кожу, руки и волосы опалил огонь, тело под бинтами было сплошь живой раной. Доктора не верили, что он выживет, и его, накачанного морфином, перевели умирать в маленькую изолированную палату в конце коридора с видом на пляж. Я хотела взять его за руку, но одна из медсестер предупредила меня, что под повязкой почти нет живой плоти. Огонь уничтожил его веки, и его теперь навсегда открытые глаза смотрели в пустоту. Медсестра, которая увидела, как я валяюсь на полу и рыдаю, спросила, знаю ли я пострадавшего. Я ответила, что это мой муж. Когда в палату зашел священник, торопившийся благословить умирающего, я накричала на него и прогнала прочь. Прошло три дня, а Хулиан был все еще жив. Врачи утверждали, что это чудо и желание жить в нем так сильно, что ни одно лекарство не способно сравниться с ним. Они ошибались, это не было желание жить. Это была ненависть. Спустя неделю, когда стало ясно, что тело, тронутое печатью смерти, упорно продолжает ей сопротивляться, Хулиана официально зарегистрировали как Микеля Молинера. Ему пришлось провести в больнице еще одиннадцать месяцев. Одиннадцать месяцев в молчании, с горящими, всегда открытыми глазами, не знающими покоя.