Я поколебался мгновение:
– Ничего. Уже много лет я вообще не могу ее вспомнить. Ни лицо, ни голос, ни запах. Все это исчезло в тот день, когда я узнал о Хулиане Караксе, и не вернулось.
Фермин смотрел на меня, подыскивая слова:
– У вас нет ее фотографий?
– Может, и есть, только нет желания на них смотреть.
– Почему?
Я ни разу никому не говорил этого, даже отцу и Томасу.
– Потому что мне страшно. Я боюсь увидеть на портрете своей матери чужую женщину… Вам, наверно, это покажется глупостью.
Фермин покачал головой:
– И вы думаете, что, если сумеете разгадать тайну Хулиана Каракса и вырвать его из забвения, лицо матери вернется к вам?
Я молча смотрел на него. Ни иронии, ни осуждения не было в его взгляде. На один миг Фермин Ромеро де Торрес показался мне самым проницательным и мудрым человеком в мире.
– Может быть, – ответил я не раздумывая.
В полдень мы поехали на автобусе в центр. Сели впереди, за водителем, и Фермин, воспользовавшись этим, немедленно вступил с ним в дебаты по поводу небывалого развития, как в техническом отношении, так и в смысле комфорта, которое пережил общественный транспорт с тех пор, как он им пользовался в последний раз в сороковом году; особый интерес Фермина вызвало предупреждение на стенке: «Запрещено плевать и грубо выражаться». Он покосился на табличку и решил воздать должное писаным правилам, смачно харкнув на пол, чем заслужил испепеляющие взгляды трио благочестивых старушонок, ехавших на задних сиденьях с толстыми требниками в руках.
– Дикарь, – прошипела святоша с восточного фланга, удивительно напоминавшая официальный портрет генерала Ягуэ.
– Ну вот, – сказал Фермин. – Три святых у моей Испании: святая Досада, святая Ханжа и святая Жеманница. Ничего удивительного, что о нас рассказывают анекдоты.
– Правильно, – вмешался водитель, – с Асаньей было лучше. А что на улицах творится? Движение просто кошмарное.
Человек сзади засмеялся, прислушиваясь к обмену мнениями. Я узнал его – он сидел рядом с нами в баре. Судя по выражению лица, он был на стороне Фермина и ожидал, что тот выдаст старушкам по первое число. Я на миг поймал его взгляд, он любезно улыбнулся и без особого интереса уставился в газету.
Когда мы проезжали улицу Гандушер, Фермин завернулся в свой плащ и мирно задремал с открытым ртом. На аристократичном, изысканном бульваре Сан-Хервасио он вдруг проснулся.
– Мне снился падре Фернандо, – сказал он. – Только в моем сне он был в форме центрального нападающего мадридского «Реала», а рядом с ним сиял золотой кубок лиги.
– И что это значит? – спросил я.