Эхо сирены замерло вдали.
– У госпожи Мольнес есть мотив, но насколько он убедителен? – спросил Харри, отойдя от края крыши. – Ты смогла бы убить кого-то, чтобы потом в течение шести лет иметь формальное право распоряжаться пятьюдесятью миллионами крон?
– Смотря кого, – ответила Лиз. – Есть парочка таких, которых я прихлопнула бы и за меньшую сумму.
– Я имею в виду вот что: пятьдесят миллионов в течение шести лет – то же самое, что пять миллионов в течение шестидесяти лет?
– Конечно нет.
– Вот именно, черт возьми!
– Тебе хочется думать, что это она? Госпожа Мольнес?
– Как я могу этого хотеть? Я хочу одного – чтобы мы нашли убийцу, и тогда я вернулся бы наконец домой.
Лиз смачно икнула, одобрительно кивнув самой себе, и отставила пиво в сторону:
– Бедная дочурка. Ее ведь зовут Руна? Подумать только, мать привлекут за то, что она убила отца из-за денег.
– Знаю. Но она, к счастью, храбрая девочка.
– Ты в этом уверен?
Он пожал плечами и поднял руку к небу.
– Что ты делаешь? – спросила она.
– Думаю.
– А зачем вытянул руку?
– Ради энергии. Я аккумулирую энергию всех тех, кто сейчас внизу. Она обеспечит мне вечную жизнь. Ты в это веришь?
– Я перестала верить в вечную жизнь, когда мне исполнилось шестнадцать, Харри.
Харри повернулся к ней, но в темноте не смог различить выражения ее лица.
– Твой отец? – спросил он.
– Да. Он держал мир на своих плечах, мой отец. Жаль только, что ноша оказалась слишком тяжелой.
– Но как… – Он запнулся.
– Это грустная история о ветеране вьетнамской войны, Харри. Мы нашли его в гараже, при полном параде, винтовка лежала рядом. Он оставил длинное письмо, адресованное не только нам, но и всей американской армии. Там было написано, что он не может больше убегать от ответственности. Что он понял это, когда оказался у открытой двери в вертолете, взлетевшем с крыши американского посольства в Сайгоне в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, и смотрел вниз, на отчаявшихся южных вьетнамцев, которые штурмовали здание посольства в поисках защиты от вступающих в город военных. Отец писал в письме, что ответствен за все это наравне с военной полицией, которая сдерживала толпу прикладами винтовок, – била тех самых людей, которым они обещали выиграть войну, обещали демократию. Как офицер, он ощущал свою вину и за то, что американцы эвакуировали в первую очередь собственных военных, позабыв о вьетнамцах, которые сражались бок о бок с ними. Отец отдавал им должное и сожалел, что не понимал собственной ответственности за них. В конце письма он передавал привет матери и мне и советовал нам забыть его как можно скорее.