— Так нет... Синерожие... Эй, дикая баба, ты хоть спляши. А эти пятна у вас по всему телу? Я б поглядел...

Ашша-Ри дёрнулась. Шогол-Ву перехватил её руку, метнувшуюся к ножнам.

— Нет, — сказал он. — Спросим, но не убьём. Я говорил, он болен.

Дочь детей тропы повиновалась нехотя, стиснув зубы.

— Убить хотят ещё, — прошептал человек. — Почему она не танцует?.. Попаду к ушам богов, всё выскажу...

Шогол-Ву склонился над ним, тронул за плечо.

— Ты знаешь про мертвецов? Расскажи, почему мёртвые ходят по дорогам.

— Мёртвые... по дорогам? А, я ж потому с тобой и связался. Увидят, чего доброго... кха... прикончат...

Человек закашлялся слабо и умолк.

— Когда это началось? — спросила Ашша-Ри. — Почему мертвецы не лежат в земле, как должны?

— Когда?..

Человек уставился на неё мутным взглядом.

— С поры жёлтых листьев, пожалуй... Или с первого снега? Нет, с листьев... Всё та девка виновата, кто ж знал, что она дала обещание в ночь Всех Богов... Костры ещё чернели на берегу, а она уже к другому на колени влезла...

— Женщина оскорбила богов? Из-за неё это случилось?

— Из-за неё, девки гулящей... Все вы такие. А дикие бабы — особенно...

Ашша-Ри выхватила нож с рычанием. Шогол-Ву успел, сжал её запястье. Медленно, медленно отвёл в сторону. Руки дрожали, клинок плясал.

— Зачем ты его защищаешь, порченый? Он уже почти мёртв! Докончим то, что начали боги, и уйдём!

— Я говорил. Ты уйдёшь одна, я уйду с человеком.

— К Заставе, — донеслось с лежанки. — К Свартину... Одна ночь, и новая жизнь...

Ашша-Ри прислушалась, перестала бороться. Рука с ножом опустилась.

— К Свартину... — задумчиво сказала она. — Может, ты не так и глуп, порченый. Раз так, иди своей тропой.

Она ещё постояла недолго, пряча нож, кивнула и вышла.

Шогол-Ву подошёл к печи, погладил нептицу по встопорщенным перьям. Позаботился, чтобы огонь, почти угасший, разгорелся снова. Поглядел на человека.

— К Свартину? Этого ты не говорил.

Но тот не ответил.

К часу, когда Одноглазый ушёл, а Двуликий ещё не явился, больному стало совсем худо. Он метался, отбрасывая шкуры. Проливал настой, которым поил его запятнанный. То бессвязно бормотал, то звал неведомую тётушку Галь. Наконец, задремал беспокойно.

Шогол-Ву прихватил котелок. Распахнул дверь, выпуская зверя, и вышел сам. Нептица подхватила что-то с земли, но тут же уронила, фыркнула, чихнула. Замотала головой с раскрытым клювом.

Запятнанный наклонился и поднял палец мертвеца, жгучий корень со Сьёрлига. За один такой давали пять серебряных раковин. И там, где он лежал прежде, Шогол-Ву увидел ещё мешочек размером с половину ладони.