В хижине повисло молчание. Загремело опрокинутое ведро — нептица протискивалась вперёд. Прошла-таки, боднула головой, и дочь леса неловко села на лежанку, обхватила зверя за шею, зарылась лицом в белые перья и заплакала. Напуганная, слабая, совсем не страшная.

— А ну, пусти, — сказал человек, толкая в спину.

Шогол-Ву отстранился, дал пройти и опустился на пол, придерживаясь рукой за камни печи. Он сидел, глотая воздух, и ему не было дела ни до чего. Ни до этой дочери леса, неясно как сюда попавшей, ни до погони, идущей по следу, ни до того, что из Кривого Луга может прийти случайный рыболов. Всё заслонила боль.

Когда он пришёл в себя, дочь леса всё ещё плакала и не говорила ни слова. Человек сидел рядом, терпеливо ожидая. Заметил взгляд и кивнул на дверь.

— Иди, посторожи, чего расселся?

Шогол-Ву поднялся. Это удалось не сразу. Взял нож — оказалось, выпустил — и, пошатнувшись, добрёл до двери. Встал снаружи, у косяка, потом сел, привалившись к нему плечом. Было хорошо слышно, как дочь леса давится слезами, пытаясь их удержать.

Что-то загремело. Видно, нептица подняла шум.

— Мы не обидим, слышишь? — сказал человек негромко. — Я Нат. Знаешь тётушку Галь? Может, слышала о мальчишке, который в реку упал? Давно это было, правда, но не верю, что у вас о том не вспоминают.

Дочь леса не ответила, но, должно быть, кивнула, потому что человек продолжил:

— Ну вот!.. Это я и есть. Ты чего здесь, кто это тебя... так?

Он подождал и спросил опять:

— Так кто это сделал с тобой?.. Ладно, не хочешь говорить, дело твоё. Я думал к ночи во Взгорье наведаться, отвезти тебя домой?

— У меня больше нет дома.

Голос дочери леса напомнил Шоголу-Ву пение стренги. Когда человек её подкручивал, всё трогал одну струну, и она звучала протяжно и глухо.

— Но если дорога ведёт тебя во Взгорье, сын полей, я прошу, возьми меня с собой. Люди отняли моих рогачей. Прошу... я должна их вернуть...

— Вернём, вернём. Да не реви, слышишь? Если кто и поможет, то я. Вот только подобные дела даром не делаются... Ладно! Ладно, я добрый. Одного, так и быть, я тебе вытащу. Сколько их там?

— Двое...

— Двоих, уж прости, нет. Мороки вдвое больше, могу не успеть, да тебе и одного хватит, а у меня ещё свои дела имеются. И раз дать тебе нечего, богов за меня будешь молить, поняла? Ох ты...

Лежанка скрипнула, шаги направились к двери. Человек вышел и сел у другого косяка, поглядел на Шогола-Ву, вскинув брови.

— Я с бабами, — сказал он, — договориться всегда могу. Даже с этой твоей, с ней и то проще. Но когда они ревут, это уж... Этого я не выношу.