Я попыталась отказаться, бормоча что-то про дела, но Сергей был неумолим, а Артур просто открыл заднюю дверь машины и ждал. Его молчаливое ожидание было сильнее любых уговоров. Я села, чувствуя себя пойманным зверьком.
Квартира оказалась небольшой, но уютной, народу было немного — пара парней и девушек из той же компании Артура, но без Леры и её подруг. Музыка играла негромко, пахло пиццей и лимонадом. Я притулилась в уголке на барном стуле, стараясь стать невидимкой. Артур не приставал ко мне. Он общался, смеялся, казался своим в этой компании. Но я ловила его взгляды, которые он бросал на меня через комнату — не навязчивые, а проверяющие, будто он следил, не ушла ли я.
Потом он подошёл.
— Здесь душно. Пойдём на крышу? Вид таи должен быть неплохой, — сказал он негромко, больше утверждая, чем спрашивая.
Протестовать было бессмысленно. Мы поднялись по узкой лестнице. Вечерний воздух на крыше был прохладным и свежим после спёртой атмосферы квартиры. Город лежал внизу ковром из огней. Мы сели на какую-то бетонную возвышенность, закутанные в тишину, нарушаемую лишь далёким гулом магистрали.
Сначала мы молчали. Потом он заговорил. О чём-то простом. О звёздах, которых почти не видно из-за засветки. О том, как в детстве он с отцом ездил в горы и там ночевал в палатке. Его голос был ровным, спокойным, лишенным привычных колючек. Он рассказывал, а я смотрела на его профиль, освещенный светом неба, и не понимала, кто этот человек. Это был не тот, кто разбил папину рамку.
Потом разговор как-то сам собой перешёл на нас. На всё, что произошло.
— Я знаю, что ты мне не веришь, — сказал он, наконец посмотрев на меня прямо. — И я не прошу верить. Просто… дай шанс. Дай шанс увидеть, что я могу быть другим. Не тем кретином, которым был.
Его слова были тихими, но в них слышалось не привычное высокомерие, а какая-то странная, уязвимая надежда. От этого в груди сжалось что-то непонятное и болезненное.
— Почему? — прошептала я. — Почему вдруг? Что изменилось?
Он долго смотрел на огни города, его лицо в полумраке было сосредоточенным.
— Всё изменилось, — наконец сказал он. — Я изменился. Увидев тебя там, на коне… поняв, что ты можешь просто взять и уйти… — Он не договорил, снова повернувшись ко мне. — Доверься мне. Хотя бы настолько, чтобы не шарахаться в коридоре как от прокаженного.
И прежде чем я успела что-то ответить, он наклонился и поцеловал меня. И это не было похоже ни на один из предыдущих поцелуев. Не было в нём ярости, отчаяния или даже той странной нежности из кино. Этот поцелуй был… вопросительным. Нежным, но настойчивым, будто он искал в нём не страсть, а ответ. Согласие. Доверие. Его рука легла мне на щеку, нежно, почти робко. И самое ужасное — на миг всё внутри дрогнуло и откликнулось на это прикосновение. На эту новую, пугающую нежность.