Он предлагал невозможное. Стереть всё, что было, все эти поцелуи, все эти вспышки ярости и страсти, и попробовать построить какие-то другие, братско-сестринские отношения поверх этого пепелища. Это казалось безумием.
Но глядя на его измождённое лицо, на полные слёз глаза мамы, я понимала — другого выхода действительно нет. Бежать? Куда? Ненавидеть друг друга? Нас связывает не только эта чудовищная правда, но и общие родители, общий дом (пусть и ненавистный), общая боль.
— Я не знаю, смогу ли я забыть, — честно сказала я, и голос снова задрожал.
— И я не знаю, — он опустил голову. — Но я буду пытаться. Каждый день. Ради тебя. Ради… нас всех.
Он протянул руку. Не для поцелуя, не для объятия. Простым, человеческим жестом. Как тот день в парке, но теперь с бесконечно большей тяжестью за этим жестом.
Я смотрела на его ладонь. На ту самую руку, что разбила рамку, что нежно касалась моего лица, что грубо тащила меня с вечеринки. И медленно, очень медленно, подняла свою. Наши пальцы едва соприкоснулись — не хватка, не пожатие. Просто прикосновение. Холодное, неуверенное, но первое честное прикосновение после всей этой лжи. Прикосновение, которое означало не конец войны, а начало долгого, мучительного перемирия. И, возможно, первой, самой трудной ступени к тому, чтобы однажды, в далёком будущем, стать тем, кем мы должны были быть с самого начала — братом и сестрой.
С того дня, как правда вырвалась наружу и повисла между нами тяжёлым, неподъёмным камнем, я жил в каком-то подвешенном состоянии. Мы с Алиной старались. Бог свидетель, старались. Виделись за завтраком в молчании, иногда обменивались парой ничего не значащих фраз в институте. Мы строили хрупкие, нелепые мосты «братско-сестринских» отношений поверх пропасти, в которую чуть не рухнули. И каждый раз, глядя на её лицо, на эти тени под глазами, на то, как она вздрагивает при моём неожиданном движении, я чувствовал, как что-то сжимается внутри в тугой, болезненный узел. Я сделал это. Своей ложью, своими «гадостями», своим страхом я причинил ей боль, которой теперь никогда не избыть. И самое ужасное — теперь я не имел права даже попытаться её утешить. Потому что любое моё прикосновение, любой тёплый взгляд были отравлены тем, что было между нами раньше.
Вечером я увидел её в холле института. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела в одну точку, её лицо было мертвенно-бледным, а глаза — пустыми, как после того дня, когда она узнала правду. Всё во мне дрогнуло. «Дружба» и «семейные узы» полетели к чёрту. Инстинкт, более древний и сильный, чем все разумные договорённости, заставил меня подойти.