Такси остановилось у тяжёлых кованых ворот. Я расплатилась и вошла в дом. Его дом. Тишина, обрушившаяся на меня после клубного ада, была почти физической. Она звенела в ушах, давила на барабанные перепонки. Гулкое, пустое эхо моих шагов по мраморному полу разносилось по всем этажам. Ни души.
Он не вернётся. Теперь уж точно. После такого спектакля ему нужно будет отыграться перед друзьями, залить раздражение, доказать всем и себе, что я — лишь мелкая неприятность, не стоящая его вечера.
Я сбросила туфли, почувствовав под босыми ногами холодный камень, и босиком прошла на кухню. Включила свет, налила стакан воды, пила медленно, глядя в тёмное окно, где отражалось моё бледное лицо. Потом поднялась в свою комнату.
Я расстегнула и спустила с плеч это дурацкое платье, символ неудавшегося бунта, и бросила его на стул. Натянула старый, до невозможности мягкий и тёплый халат, пахнущий домом. Нашим старым домом. И села у окна, поджав ноги, обхватив колени руками.
За окном шелестел тёмный сад. Во мне не бушевала буря. Была тишина. Та же самая, что и в доме. Пустая, глубокая, стратегическая. Он думал, что победил, загнав меня в эту клетку? Возможно. Но он не понимал главного: в этой вынужденной тишине, в этом одиночестве, я обретала своё единственное настоящее оружие — неприступность. Он мог командовать моими передвижениями, но не моими мыслями. Не моим внутренним миром.
Целый месяц. Это был не приговор. Это была партизанская война. И его неожиданное возвращение под утро, его тяжёлые шаги по лестнице, хлопанье двери в его комнату… Всё это лишь подтверждало мою догадку. Он вернулся злой, опустошённый, проигравший свой вечер из-за меня. А я? Я уже была здесь. В тишине. Нетронутой. Не сломленной. Просто ушедшей вглубь себя.
И это молчаливое присутствие, эта непробиваемая стена холодного спокойствия — да, это была лучшая, единственно возможная сегодня месть. И он это почувствовал. Сквозь стены я почти физически ощущала его раздражение этой тишиной. Он выиграл битву за моё местоположение. Но поле войны только что кардинально изменилось.
Институт на следующее утро был глотком пресного, но понятного воздуха. Здесь были лекции, конспекты, нейтральные лица однокурсников — ничего личного. Никаких Артуров с их стальными взглядами и чувством собственности. За чашкой кофе в буфете Лиза, сияющая и выспавшаяся, снова напомнила мне, что я — помеха на её пути к веселью.
— Ладно, в клубе не сложилось из-за твоего цепного пса, — отмахнулась она, как от пустяка, будто вчера меня не выставляли из заведения как провинившегося ребёнка. — Но я не сдаюсь! Тим сказал, что сейчас все так делают. Есть один сайт, очень приличный, для молодёжи. Там проверяют анкеты, нет этих козлов. И я уже всё организовала!