Мы ехали молча. Я смотрела в боковое окно на мелькающие огни, пытаясь осмыслить этот безумный вечер. Он спас меня от мошенников? Или просто продемонстрировал свою власть самым унизительным образом? Почему он вообще это сделал? Из чувства долга? Из-за обещания отцу?
Я рискнула бросить на него взгляд. Он сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели, его челюсть была напряжена. Он выглядел не как триумфатор, а как человек, который только что совершил что-то крайне неприятное и теперь вынужден это переваривать.
И в этой тяжелой, гулкой тишине машины я впервые подумала не «какой же он мерзавец», а «что с ним не так?». И этот вопрос был пугающим. Потому что он не предполагал простого ответа.
Путь домой был погружен в гулкую, звенящую тишину, разрываемую лишь рёвом двигателя. Артур вёл машину агрессивно, резко перестраиваясь и давя на газ, будто пытался сбежать от чего-то. От меня. От сцены в кофейне. От самого себя. Я сидела, прижавшись к дверце, и смотрела на мелькающие в темноте огни, чувствуя, как внутри всё замерло. Шок от разоблачения Алекса, унижение от этой публичной драмы, странная, неловкая благодарность за спасение от чего-то действительно плохого — всё это смешалось в один тяжелый, неподъемный ком.
Мы уже свернули на нашу тихую, темную улицу, когда он резко, с визгом шин, притормозил, не доехав ста метров до ворот особняка. Машина встала как вкопанная под сенью огромного старого клёна. Я вздрогнула, инстинктивно ухватившись за ручку двери.
И тут он взорвался.
Он резко развернулся ко мне, и в свете фонаря его лицо было искажено не яростью, а чем-то более страшным — какой-то болезненной, неконтролируемой агонией.
— На кой чёрт?! — выкрикнул он, и его голос сорвался, стал хриплым, надтреснутым. — На кой тебе эти твои дурацкие свидания?! Эти... эти никчемные мальчишки, которые даже честно смотреть тебе в глаза не могут! Что ты в них ищешь, а? Объясни! Чего тебе не хватает?!
Он не кричал. Он выплёскивал наружу что-то клокочущее, давно копившееся. Его вопрос висел в воздухе салона, густой и удушливый.
Вопрос был настолько неожиданным, настолько личным и иррациональным, что я, оглушённая, на секунду потеряла дар речи. А потом из глубины поднялась моя собственная, копившаяся неделями ярость. Ярость на его контроль, на его насмешки, на его право вламываться в мою жизнь и крушить всё на своём пути.
— А тебе-то КАКАЯ РАЗНИЦА?! — выпалила я, и мой голос прозвучал резко, громко, перекрывая тишину. — Что тебе до того, с кем я встречаюсь?! Ты мой отец? Муж? Брат? Да ты даже нормальным братом быть не пытался! Ты только и делал, что унижал, ломал мои вещи и следил за мной! Так какое тебе, в конце концов, дело до моих «дурацких свиданий»?!