Сводные. Исправить ошибку
Огромный дом, у которого остановилась наша машина, с первого взгляда вызвал у меня холодное отторжение. Он был слишком громоздким, слишком пышным — словно пытался заявить о себе всем и каждому, не оставляя места для уюта или тепла. Массивные колонны, покрытые затейливой лепниной, высокие окна с тяжелыми шторами, которые казались непроницаемыми. Все было... слишком.
Но больше всего меня раздражало другое — нас никто не встретил. Ни хозяин, ни даже кто-то из прислуги не появился у ворот, чтобы помочь разгрузить вещи или хотя бы бросить взгляд в нашу сторону. Это молчаливое равнодушие казалось мне оскорбительным.
Если этот мужчина действительно так сильно любил мою мать, что был готов терпеть ее — и, более того, принимать меня в своем доме, — то разве не мог он проявить хоть каплю внимания? Хоть немного человеческого тепла, которое хотя бы на время смягчило бы холод этого чужого места? Вместо этого — пустота и безразличие, которые давили на меня тяжелее любых слов.
— Ох! — вздохнула мама, едва мы вышли из такси, и я заметила, как в её голосе звучала смесь усталости и долгожданного облегчения. В отличие от меня, она давно мечтала о спокойной, обеспеченной жизни, о том, чтобы наконец найти мужчину, который сможет удовлетворить все её запросы и дать ей ту стабильность, о которой она так долго мечтала. Годы поисков, надежд и разочарований, казалось, вот-вот должны были увенчаться успехом.
Я же не была уверена, что это действительно любовь. Не знала, были ли в этом чувства или всё было продиктовано прагматизмом и желанием устроить жизнь.
— Странные манеры у твоего мужа, — пробубнила я с явным раздражением, наблюдая, как никто из дома не выходит нас встретить. Мама же лишь безразлично махнула рукой.
— Он очень занятой человек, — спокойно ответила она. — Понятно, что у него нет времени стоять у ворот и встречать нас. Тем более он сразу предупредил об этом.
Я же не могла сдержать сарказма:
— Хм, выглядит так, словно мы собираемся войти в дом, а потом нам предъявят обвинение в попытке ограбления.
Я не любила этих богачей — знакома была с одним из них ещё в школьные годы. Он только и умел, что изводить других, мотать нервы и издеваться над слабыми. А больше всего — надо мной. И теперь, стоя здесь, я ощущала знакомое чувство раздражения и отчуждения, словно всё это повторялось снова.
— Не говори ерунды, — снова отмахнулась мама, словно устала от моих постоянных сомнений и недоверия. — Дома его сын.
Я только глубже вздохнула. Ну вот, ещё лучше. Ещё одна причина для беспокойства. Мне и так не хотелось здесь находиться, а теперь — целая армия «папенькиных сынков». Наверняка этот парень с порога начнёт обвинять нас во всех смертных грехах: что мы отняли у него семью, что здесь не место для нас, что мы чужие в этом доме. И, если честно, в этом он будет прав. Я сама чувствовала себя чужой, словно не принадлежала этому миру роскоши и условностей.