Он замолчал. Посмотрел на меня — и в глазах его было что-то, чего я не видела раньше. Не улыбка. Не торжество. Не насмешка.
— Потом я понял, что ты не такая, как я думал, — сказал он тише, и дыхание его сбилось. — Что ты не просто училка. Не просто красивая женщина. Что ты… человек. Что ты боишься. Что страдаешь. Я не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы ты знала правду.
Я смотрела на него — и что-то внутри менялось. Медленно. Лёд таял. Стена рушилась. Что-то новое проступало на месте старого.
— Четыре года, — прошептала я, и в груди сжалось. — Ты отсидел четыре года за то, чего не делал.
— Да, — сказал он, и выдохнул через силу. — И я не хочу, чтобы ты меня жалела. Я просто хочу, чтобы ты знала. Что я не тот, кем ты меня считала. Что я не чудовище. Что я просто… человек. Сломанный. Злой. Но человек.
Я молчала. Смотрела на озеро. На луну. На своё отражение, которое расплывалось в тёмной глади.
— Я тебе не верю, — сказала я. Тихо. Твёрдо. — Про мужа. Я тебе не верю.
Он остановился. Обернулся. Посмотрел долго. Внимательно. Без улыбки.
— Хорошо, — сказал он, и голос был ровным, но ладони сжались в кулаки. — Не верь. Я не заставляю.
— Ты хочешь, чтобы я ушла от него, — продолжила я, и голос дрожал, но я не останавливалась. — Ты хочешь, чтобы я осталась одна. Ты специально это сказал. Чтобы посеять сомнение. Чтобы разрушить то, что у меня есть.
— У тебя ничего нет, — сказал он тихо, и в этой тихости была усталость. — У тебя есть иллюзия. Картинка. Фасад. Ты сама это знаешь. Ты просто боишься признать.
— Я не боюсь, — сказала я. Вдох. Ещё вдох. — Я не боюсь. Я просто… просто не хочу разрушать свою жизнь. Свою семью. Своё будущее.
— Какое будущее? — он сделал шаг ко мне, и дыхание его стало тяжёлым. — С человеком, который тебя не видит в упор?
— Замолчи, — прошептала я. — Пожалуйста. Замолчи. Ты не прав.
— Я не буду молчать, — сказал он, и голос задрожал от глухой ярости. — Я молчал четыре года. За решёткой. За то, чего не делал. А ты… — он выдохнул резко, — ты молчишь всю жизнь. Ты молчишь, потому что боишься. Боишься правды. Боишься себя. Боишься того, что ты чувствуешь.
— Я ничего не чувствую, — сказала я. — Ничего! Я забыла. Я всё забыла. Я жила дальше. Я справилась.— Я не хочу, — прошептала я, и голос сорвался на изнеможение. — Я не хочу тебя. Я не хочу это. Я хочу нормальную жизнь. Я хочу быть счастливой. По-настоящему. Без боли. Без страха. Без тебя.
Я шла обратно по берегу, и ноги не слушались — как будто всё это время они ждали, что я останусь стоять, и теперь не понимали, зачем я вообще двигаюсь. Ветер так и не поднялся, сумерки сгустились до синевы, и компания у костра казалась отсюда чем-то из другой жизни — чужой, тёплой, безопасной.