Свет в беседке выключили неожиданно — щёлкнуло где-то у входа, и мягкий жёлтый полумрак сменился густой, почти осязаемой темнотой. Я вздрогнула, но не двинулась. Почему-то не двинулась — будто что-то внутри шепнуло: сиди тихо, не выдавай себя, а зачем — я и сама не смогла бы объяснить.
Дверь скрипнула, и в беседку кто-то вошёл. Двое. Девушка смеялась — громко, счастливо, пьяно, — и смех этот был таким беззаботным, что мне стало неловко, как будто я подглядывала. Она обнимала своего спутника страстно, обеими руками, прижималась к нему всем телом и что-то шептала, а он отвечал коротким смешком, и в темноте мне были видны только силуэты — её, тонкий, и его, широкий и уверенный.
Я вжалась в диван и замерла. Не пошевелиться было легче, чем казалось, — тело само выбрало оцепенение, будто где-то в глубине сработал старый инстинкт: не двигайся, тебя не заметят.
— Ну идём, ну идём, — бормотала девушка, и в голосе её была та особая, капризная нежность, с которой просят чего-то приятного. — Ну чего ты…
— Иди, — сказал мужчина. И я вздрогнула.
Потому что голос был знакомый. Не тот, что у озера, не его, — другой. Этот голос я слышала раньше, днём, за столом, когда он рассказывал что-то смешное и все хохотали. Кирилл. Мужчина, который весь вечер был душой компании, громкий, обаятельный, с этой своей широкой улыбкой, от которой почему-то становилось неуютно.
— Иди, я догоню, — повторил он, и я услышала лёгкий, хлёсткий звук — он шлёпнул свою даму по попе, — и она засмеялась и вышла, и дверь за ней закрылась, и смех её ещё секунду висел в воздухе, а потом растворился в темноте.
Кирилл плюхнулся в кресло — тяжело, устало, так что кресло охнуло и осело под ним, — и я услышала щелчок зажигалки. Огонёк вспыхнул на секунду, осветил его лицо снизу, резкие скулы, прищуренные глаза, — и погас. Потом в темноте загорелась ровная красная точка и потянулась вверх тонкая струйка дыма.