«Они стояли молча в ряд, их было восемь…»

Мда, ситуация, почти как в песне Высоцкого. Ладно, придётся пробиваться нахрапом, как-никак я верхом, а эти пешие, направлю лошадь на задних, сомну… Не успел подумать, как невесть откуда взявшиеся двое головорезов схватили жеребца под уздцы, тот заплясал на месте, вставая на дыбы, я не удержался и сполз с седла. Хорошо ещё, что плашкой не рухнул на мостовую, а приземлился на ноги. Однако… У Высоцкого хотя бы двое против восьми, а тут один против уже не восьми, а десяти. Да ещё и спешенный, а это, как ни крути, практически приговор, всё ж таки против меня опытные бойцы, поднаторевшие в уличных разборках. С другой стороны, я тоже не лыком шит, так что моя жизнь им будет дорого стоить.

— Что, Везунчик, думал, никогда не пересечёмся? Ошибался ты, ой как сильно ошибался. Как только я узнал, что ты в городе, за тобой сразу началась слежка. Так ты и сам облегчил нам задачу, заехав сюда. Что ж, на то воля провидения.

Говорил невысокий тип лет сорока, с горбом и длинными, как у обезьяны, руками, в которых чувствовалась недюжинная сила. Вон как поигрывает топором с длинным топорищем, в котором весу навскидку килограммов пять, не меньше. Образ дополняла объёмная плешь, обрамлённая редкими, сальными волосами, длиной почти до плеч.

— Слушай, Догги, ты же знаешь, что Гильдия не оставит это просто так. Давай не будем усложнять, разойдёмся по-хорошему. А за то, что когда-то порезвился с Гретой — могу попросить прощения и в качестве компенсации подарить серебряную монету.

— Нет, ну каков наглец! Я даже тебя немного зауважал, — хмыкнул Догги. — Но свой серебряный ты можешь засунуть себя в то место, которым думал, когда решил завалить Грету.

Он шагнул вперёд и ударил топором без замаха, снизу вверх наискосок. Евгений Веселов сейчас бы уже оседал на мостовую с разрубленной грудной клеткой, а Хенна Везунчик, полжизни проведший в Хранителях и не раз вступавший в смертельные схватки, лишь чуть уклонился назад, и в следующее мгновение в правой руке блеснул клинок Шелеста, а в левой — лезвие ножа.

Главное — не дать им накинуться всем скопом, иначе просто сомнут, поэтому, отбивая сыпавшиеся на меня удары, я пятился назад, пока не упёрся спиной в стену дома. Молясь про себя всем богам — от языческих до Христа — парирую и наношу удары, лезвие меча выписывает «восьмёрки», в лучах солнца превратившись в сверкающий круг. Хрясь — и один головорез уже без кисти руки, с воем зажимает обрубок, из которого хлещет кровь, а потом падает на карачки, пытаясь в этой толкотне отыскать потерянную часть тела. Хрясь — и вот уже другой, не успев отпрыгнуть на безопасное расстояние, хромает, держась за порез на бедре.