Я сейчас вообще особо старалась не думать. Всё было настолько ненормально и странно, что, если начинать думать, можно вообще сойти с ума.
Нога подвернулась на скользком корне, и я упала на колено, больно ударившись. Некоторое время я сидела на земле, сжав зубы и схватившись за ушибленную чашечку. Слёзы унять я не смогла. Да и не от кого мне было скрываться и демонстрировать выдержку, поэтому они побежали по щекам. Я лишь старалась не зареветь в голос. Мне повезло, что от удара я скукожилась на земле в кустах — совсем рядом, прямо со мной, прошли ещё четверо.
Такие же грязные, как и те двое.
Они курили и разговаривали. Смысл разговора я не поняла, хоть и прислушивалась, как могла. Один из них сказал что-то типа:
— Пузырь сказал слева!
Другой мужчина злобно ответил:
— Да манал я твоего пузыря и тебя вместе с ним! Мы будем справа!
И они опять начали ругаться, в ход пошли такие маты, что я сидела в кустах и краснела. Наконец, они прошли мимо меня и пошли дальше. Меня они не заметили.
Я немного ещё посидела в кустах, но никто больше не шел.
Тогда я встала и пошла вперёд, туда, откуда они вышли.
Должна же я разгадать эту загадку!
Я прошла немного по тропинке и опять затаилась в кустах ольховника. И было отчего. Прямо передо мной был двор — не двор, в общем, довольно широкая горизонтальная площадка, на которой находились две достаточно немаленькие избушки, причём одна из них совсем новая, недавно срубленная. Рядом стоял охотничий лабаз на четырёх высоченных, с два-три моих роста, длинных «ножках». А между новой избой и лабазом был чум. Да, да. Самый обычный чум, но только не из оленьих нюков, а из брезента. Так называемый «летний чум». Этот был небольшим и изрядно закопчённым. Я уже научилась немного разбираться. То есть такие чумы ставили вместо летней кухни, чтобы готовить там еду. Я, крадучись, прошла чуть ближе — в нос ударил странно знакомый запах. Каша — не каша? Котлеты — не котлеты?
И тут меня осенило! Ландорики! Так же пахнут ландорики!
Уже не скрываясь я подошла к чуму, осторожно, стараясь не шуметь, обошла кучу хвороста и дров, как попало сваленных почти у самого входа, и отдёрнула кусок заскорузлого брезента, прикрывающий выход. Там, в полумраке, запах ландориков был особо насыщенным.
У закопчённой буржуйки, что-то тихо напевая под нос, стояла и жарила ландорики… Аннушка.
— Аннушка… — тихо позвала я, никак не могла поверить во всё это.
— З-зоя? — ложка выпала из её рук. Аннушка охнула и схватилась за сердце. — Что ты что здесь делаешь⁈ Постой, почему ты тут? Ты как сюда попала⁈