— Да, Виктор, ты, похоже, тяжело заболел.

— Нет, не думаю. Это я раньше болел, а теперь выздоравливаю. И академик мне то же самое говорит.

— Какой академик?

— Народный Академик Черной Земли.

— Сектант какой-то, — сказала Лика. — Он и мне про академика плёл. Проморгали твои люди.

— Ну причем здесь мои люди? У нас нет возможностей вести круглосуточное наблюдение за каждым. Виктора сочли отработанным материалом, ты сама с этим согласилась. Телефон слушаем, ведём, но… Да и нет у нас никаких Академиков Черной Земли. Это к нему кустарь-одиночка подкатился. Найдём и откатим… — они говорили в моём присутствии, говорили обо мне, но меня в расчёт не принимали. То ли свысока, но думаю, скорее по привычке. Потому что Игорь вдруг замолчал и сжал руку Анжелике: не время вслух о тайном.

— А кто этот Академик? Как бы мне с ним встретится? Я ведь твой друг, Виктор, твой самый большой друг. И если Академик хочет тебе помочь, только за. Деньги нужны, лекарства — всегда пожалуйста.

— Академик говорит, что он сам к вам придет, если захочет. Или услышите его голос, когда он позовёт вас. А искать его не нужно.

— Пусть так, — согласился Игорь. — А теперь слушай внимательно, — и он произнес четко, как учитель, диктующий двоечнику:

— Лунный кит бегонии во льду не беспокоит.

И они оба уставились на меня, явно чего-то ожидая.

— Лунный кит бегонии во льду не беспокоит, — повторил Игорь, но уже без уверенности. Будто отказала надежная зажигалка. Щёлк, щёлк, ни искры, ни пламени.

— Это что, стихи? Ерунда. Я вам лучше прочитаю. Прочитаю, и вы уйдете, у меня много дел впереди, — и я продекламировал с поэтическим подвыванием:

'О, лето знойное, любил бы я тебя,

Когда б свободой обладал чуть большей.

Тогда я смог бы жить в любимой Польше,

Подальше от опричников царя'

— Давай, я попробую, — совершенно не тронутая стихами, Анжелика подошла ко мне и посмотрела в глаза:

— Лунный кит бегонии во льду не беспокоит.

— Это что, заклинание? Кодовая фраза? И что я должен делать? Лечь на спину и подставить пузичко? Или, напротив, дрожа уползти в угол? Стать на четвереньки и принести Игорю тапочки?

Зрачки Анжелики дрогнули. Похоже, я попал в цель. Это, действительно, была кодовая фраза, и после неё я должен был стать игрушкой Игоря, Анжелики или кого-то ещё. Игрушкой для нехороших игр.

Анжелика уступила место Игорю.

Тот сел нарочито спокойно.

— У тебя, Виктор, была тяжёлая травма. И мы тебя лечили. Теперь тебе лучше. Гораздо лучше. Но лечение нужно закончить, — он как бы невзначай правой рукой взял мое левое запястье. Я попробовал высвободиться. Он не отпускал. Я попробовал настойчивее. Но хватка Игоря была крепкой. Я напрягся так, как должен был напрячься Брончин, но после мгновенной борьбы её, борьбу, проиграл. И увидел отсвет удовлетворения на лице Игоря. Ему нравилось побеждать. И нравилось делать больно. А больше всего — делать больно и побеждать одновременно.