Перед ней была история болезни или что-то вроде,– казённого вида тетрадка с вклеенными листочками анализов, кардиограммы и прочего. Что-то не помню, чтобы мне здесь снимали кардиограмму. Может, пока я спал под наркозом?

— Фамилия? — наконец, спросила она.

— Хованцев, — ответил я робко.

— Род занятий?

— Ага. То есть дворник, — неуверенности прибавилось. Так и должно быть: наскоро слепленная муляжная личность тает, как туман под солнцем.

Она посмотрела на меня, потом в историю болезни.

— Ну-ка, повернитесь!

Я повернулся.

— Руки в сторону.

Развел руки в сторону.

— Руки вперед.

Как скажете.

— Закройте глаза.

Я зажмурился.

— Коснитесь пальцем носа.

Коснулся.

Все эти упражнения — уровень фельдшера для определения опьянения. Анжелике нужно было другое. Рассмотреть дворника Хованцева.

Мозг человека работает в режиме «свой-чужой». Выискивает знакомое в незнакомом и наоборот. Именно поэтому человек видит в облаке, кляксе или древесном узоре нечто привычное. Лицо хорошего знакомого, например. Или верблюда.

Сначала включается фильтр «свой».

А потом включается фильтр «чужой». Приветить чужака можно, почему не приветить, если возможности позволяют: накормить, напоить, да изучить. Но при этом не забывать, что всякий чужак — потенциальный враг. Не показывать ему уязвимые места, слабости, сомнения, разногласия. А иногда и без всяких политесов — в шею, а то и на вертел. Это если он притворяется своим. Потому фильтр «чужой» запускается снова и снова. Поиски чужих среди своих ведутся постоянно.

Я был уверен, что поначалу Лика увидела во мне Брончина. Измениться-то я изменился, но схожих черт осталось немало. Но сразу же увидела, что облако это облако, а клякса всего лишь клякса. Одна несхожая черта перечеркивает дюжину схожих, а я от Брончина отличался не одной чертой. Рост, вес, разрез глаз, цвет глаз, форма уха, а если во сне они сняли не только кардиограмму, а и отпечатки пальцев, то и отпечатками пальцев. Теперь она исследовала меня на расстоянии вытянутой руки, и находила новые, бесспорные доказательства, что Сайфуддинов, он же Хованцев, ну никак не капитан Брончин.

И всё же Лика нервничала и злилась. Не на меня, дворника Хованцева, а на себя. Мерещится ей преданный и убитый муж. Не должен мерещиться, она же сильная, леди Макбет с докторской степенью, а вот мерещится. Значит ли это, что она не так сильна, как хотелось бы, и химеры совести, пусть исподтишка, но покусывают её душу, в смысле ментальность, внося диссонанс в гармонию цели, разума и воли?

Тут чем больше проверяешь и перепроверяешь, тем больше сомневаешься. Недалеко и до невроза, как у тех бедолаг, что раз за разом возвращаются домой посмотреть, заперта ли дверь и выключен ли утюг.