Я смотрел на это лицо, пока вода в бочке не успокоилась. А потом сказал ему вслух — тихо, по-русски, так, что языковой пакет даже не дёрнулся:
— Ну здравствуй, Рейн. Извини, что так вышло.
Парень в бочке, конечно, ничего не ответил.
Мне снова двадцать лет, подумал я. Мне снова двадцать, и я снова нищий, без жилья, без работы, в чужом городе, и мне некуда идти. Точь-в-точь как после дембеля. Разница одна: тогда меня никто не вешал.
Хотя, если подумать, в начале нулевых Верхние Ключи были местом не сильно гостеприимнее.
***
Город темнел. Солнце ушло за крыши, от реки потянуло холодом и сыростью, и надо было где-то устроиться на ночь. Я пошёл вдоль берега, не особенно разбирая куда.
И тут тело повело меня само.
Двое в чёрных куртках шли ко мне неторопливо. Так ходят люди, которые знают, что бежать тебе некуда, а если побежишь — тем хуже для тебя. Один был широкий, как шкаф, с бритой головой и сломанным носом. Второй — пониже, жилистый, с длинными руками и лицом хорька. У хорька за поясом торчала дубинка. У шкафа ничего не торчало: шкафу дубинка, видимо, была не нужна.
Я сделал то, что сделал бы любой разумный человек на моём месте. Попятился.
«[ШКАФ]: НЕ ДУРИ, ПИСЕЦ.»
Опять «писец». Перевод определённо получал от этого слова удовольствие.
Нелла стояла у своего лотка и не двигалась. Яблоки из её корзинки раскатились по земле, и одно лежало прямо у моих ног. Она смотрела на меня, и я так и не понял, что у неё в глазах. Тело Рейна, кажется, понимало — сердце у него колотилось, как у пойманного воробья. Но мне тело ничего не объясняло. Оно только паниковало.
До ближайшего проулка — шагов десять. Шкаф и хорёк — шагах в пяти. Арифметика была не в мою пользу.
Тогда я вспомнил про тулбар.
«Ускоритель — ускорьте вашего персонажа на 300 %!»
Я мысленно ткнул в него. Мир дёрнулся.
Это было… странно. Не так, как в кино, где всё вокруг замедляется, а герой красиво плывёт между пулями. Скорее как если бы кто-то нажал на перемотку вперёд, но только для меня. Ноги сделали три шага за то время, за которое должны были сделать один. Звуки рынка смазались в гул. Шкаф начал поворачивать голову, а я уже был у соседнего лотка.
А потом секунда кончилась.
И я наступил на яблоко.
Нелла, конечно, не нарочно их рассыпала. Но если бы нарочно — лучше бы не придумала. Нога поехала, и я, разогнанный на триста процентов и тут же выключенный обратно, полетел вперёд, через угол лотка, в корзину с капустой. Капуста не выдержала. Лоток тоже. Мы рухнули все вместе: я, капуста и доски, — и торговец капустой, усатый мужик в фартуке, стоял над этим и молча смотрел, как его вечерняя выручка раскатывается по рынку вслед за яблоками.