— Рейн Корвис, — сказала она. Это я понял и без субтитров.
Я кивнул. Отпираться глупо: красная полоса на шее говорила за меня.
Тётка Грета оглядела меня всего: полосу на шее, босые ноги, руки в чернильных пятнах. Лицо у неё было неподвижное, и я не мог понять, что она думает. Потом она развернулась и ушла в дом.
Вернулась через минуту, со свёртком. Бросила мне.
«[ТЁТКА ГРЕТА]: ОДЕНЬСЯ. РУБАХУ ПОВЕШЕННОГО ЗА ВЕРСТУ ВИДНО.»
В свёртке была рубаха из грубой серой ткани, штаны, подпоясанные верёвкой (смешно), и шерстяной плащ с капюшоном — старый, вытертый, с заплатой на плече. И деревянные башмаки. Всё ношеное, всё чистое, всё пахло мылом.
Я переоделся прямо там, между простынями. Тётка Грета не отвернулась, а смотрела с выражением человека, который за жизнь перестирал столько мужского исподнего, что сам мужчина её интересует уже как разновидность белья.
Когда я закончил, она кивнула на дальнюю стену двора. Там, за кадушками, была низенькая калитка.
«[ТЁТКА ГРЕТА]: Я ТЕБЯ НЕ ВИДЕЛА. МОЙ ГАНС ТОЖЕ ПОД ТОЙ ВИСЕЛИЦЕЙ СТОЯЛ. НИКТО ЕМУ ВЕРЁВКУ НЕ ОБОРВАЛ. ИДИ.»
Я хотел сказать ей что-нибудь хорошее. Что-нибудь человеческое. Что не забуду, что верну, что спасибо.
— Спасибо вам огромное, — сказал я. — Я вам этого никогда не забуду.
Рот, перехваченный языковым пакетом, сказал:
«[ВЫ]: Благодарим за обращение! Пожалуйста, оцените качество обслуживания!»
Тётка Грета посмотрела на меня долгим взглядом, потом с чувством перекрестилась местным знаком — ладонью от лба к сердцу — и ушла в дом, не оборачиваясь.
***
За калиткой начинался проулок, за проулком — спуск к реке. Деревянные башмаки стучали по булыжнику так, что меня, наверное, было слышно в соседнем квартале. Я их снял и понёс в руках. Босиком было холодно, но тихо.
У реки стояла бочка с дождевой водой — под водостоком, у стены какого-то сарая. Я наклонился напиться. И увидел его.
Из чёрной воды на меня смотрел парень. Худой, скуластый, с острым, чуть горбатым носом. Тёмные волосы, давно не стриженные, падали на лоб. Глаза — серо-зелёные, глубоко посаженные, с тенями под ними, как у человека, который давно не спал нормально. Над левым глазом — желтеющий синяк. Губа разбита. А на шее — та самая полоса, багрово-синяя, с содранной кожей.
Красавцем его назвать было нельзя. Но лицо было живое и, что называется, с характером. Такие лица бывают у студентов, которые на последние деньги покупают не еду, а книги, а потом ходят голодные, злые и очень умные. Двадцать лет. Может, двадцать один.
Я провёл рукой по щеке. Парень в воде повторил. Щетина была мягкая, редкая. Не моя щетина. Моя к вечеру превращалась в наждачку, а седина в ней начала появляться ещё в тридцать пять.