— Два гроша, — сказал я наугад.
Женщина обрадовалась. Толстый посмотрел на меня так, будто я при нём плюнул в его чернильницу.
Бумагу и перо, кстати, мне одолжил старик. Молча, без просьбы — просто подвинул краешек своего столика, на котором лежала стопка листов, и поставил между нами вторую чернильницу. Я кивнул ему. Он кивнул мне. Мужская солидарность пенсионеров перед лицом капитализма.
И тут случилось интересное.
Я взял перо — и рука сама легла правильно. Как будто перо было продолжением пальцев. Я никогда в жизни не писал гусиным пером, я и шариковой ручкой последние лет десять писал только в квитанциях. А тут пальцы сами нашли нужный угол, сами обмакнули кончик в чернильницу ровно настолько, насколько надо, сами стряхнули лишнее о край. И когда женщина начала диктовать — «дорогая мама, у меня всё хорошо, Йохан нашёл работу на пристани», — рука пошла по бумаге сама. Ровно. Быстро. Красиво. Буквы ложились одна к одной, с завитушками, с нажимом, с волосяными линиями, как в прописях, только лучше.
В правом нижнем углу на секунду мигнуло:
«??? [унаследовано] — активность обнаружена».
Мигнуло и пропало.
Я смотрел на свою руку, как смотрят на собаку, которая вдруг заговорила.
Рука писала. Красиво, ровно, и… Я пригляделся. Серые полупрозрачные буквы перевода проступили поверх строк.
Пятьсот марок меняют отношение к жизни. Особенно когда это цена твоей головы.
Под мост я больше не вернулся. Нелла знала, где я ночую, — она ждала меня на тех самых ступеньках. А Нелла, как я уже понял, умела считать монеты, которые ей суют в руку. Пятьсот марок — это не монета. Это мешок. За такой мешок в Нижнем городе, наверное, продали бы и родную мать, и мать соседа, и самого соседа в придачу.
Новое место я нашёл к полудню: старая лодочная сараюха выше по реке, полузатопленная, с провалившейся крышей и запахом тины. Внутри было сыро, зато на стропилах, под уцелевшим куском кровли, нашлась сухая площадка, куда можно было залезть по балке. Снизу её не видно. Сверху — видно всё.
Для маскировки я сделал, что мог. Выпросил у тётки Греты — через калитку, не показываясь, — старую тряпку и обмотал шею, как шарфом. Красная полоса от верёвки была главной приметой, без неё я превращался просто в тощего парня с горбатым носом, каких в Нижнем городе — каждый второй. Испачкал лицо сажей из печной трубы. Надвинул капюшон.
— Похож на трубочиста, — сказал Грэй.
— Это и было задумано.
— Трубочисты не ходят днём по улицам с таким лицом, будто их сейчас повесят.
— Меня и правда сейчас повесят.
— Тогда расслабь лицо. Повешенные не нервничают. Им уже нечего.