— Но.… — всхлипывает. — Это не честно!!!! Несправедливо по отношению ко мне. Из-за какого-то звонка.
— Ты нагрубила, — осекаюсь, подхватывая со стола каучуковый мяч, и кидаю его в стену. — Нагрубила моей жене, — поймав, грозно смотрю на помощницу.
— Я ей не грубила, — она с обидой в голосе защищается. — Я вообще никогда и никому не грублю. Это она… прости, твоя жена обвинила меня в чем-то. Такой бред! — вскакивает с места. — В общем, как скажешь.
Ульяна, топая каблуками, срывается с места, а я снова вижу Митволя. Прекрасно, твою мать. Просто день открытых дверей.
— Ты хотел межгалактический взрыв, Березовский? — Кирилл бесцеремонно вламывается в кабинет и быстрым шагом направляется к столу. Возбужденное лицо похоже на белый, смазанный жирным маслом блин. — Вот и он. Полюбуйся.
— Кто он? — устало спрашиваю.
— Взрыв, блядь. Такой взрыв, что охуеем отписываться. Кровью здесь все сейчас умоемся. Теперь тебе выборы даже в Австралии не выиграть. Даже в Хогвартсе, твою мать.
Я спокойно кидаю в последний раз мяч и с легкой иронией смотрю на своего политтехнолога. Забавный. Еще с утра он мне вежливо выкал, а теперь орет как потерпевший и трясет перед носом глянцевым журналом. Разгон, прямо скажем, как у спортивного болида на «Формуле».
— Что там, Кирилл?
Ухватившись пальцами за край, подъезжаю к столу и… блядь, зависаю на идеальных сосках своей жены, которые ночью так старательно облизывал. Правда, на фото ареолы неестественно розовые. Сейчас, после родов, они чуть потемневшие и выглядят крупнее, потому что из них сочится молоко.
— Это чё за на хер? — нависаю над раскрытым журналом.
Мой взгляд хаотично разгуливает по странице, затем смотрю на обложку. «Фото и жизнь». В первый раз вижу.
Возвращаюсь туда, где завис.
Наташа в пеньюаре, с охуительным, округлым животиком, в котором еще пару месяцев назад рос и развивался наш маленький Саша. А вот она смотрит прямо перед собой, сексуально закусив пухлую губу и едва касаясь щеки пальцами. Русые волосы лежат на плечах ровным, блестящим полотном, дополняющим образ в стиле голливудских шестидесятых.
Листаю.
И здесь тоже Гайка.
Только опять без лифчика. Твою мать.
— И что ты на это скажешь, Роман Алексеевич?
Я поднимаю затуманенный взгляд на Митволя и чувствую, как под грудью рвутся стальные канаты, которые и так на честном слове держались. Нутро обжигает кипящей ревностью.
— Эй, — отталкиваю его, поспешно закрывая журнал. — Ты на мою жену, вообще-то, пялишься…
Он удивленно приподнимает брови.
— То есть, это единственное, что тебя беспокоит?
— Сейчас — да. Отвернись, блядь.