Ярослав не стал уворачиваться. Он даже не поднял руку для блока. Он просто шагнул навстречу, прямо в эпицентр атаки.

В тот миг, когда сияющий кулак Сокола коснулся его груди, не произошло ничего. А затем раздался звук. Не глухой удар, а протяжный, хрустальный звон, будто разбилась гигантская люстра из венецианского стекла.

Золотой покров Сокола, его несокрушимая броня S-класса, рассыпался на тысячи мерцающих осколков. Он не был пробит — он был аннигилирован, его структура просто перестала существовать.

А в следующую секунду рука Ярослава, облаченная в иссиня-черную броню, без всякого усилия вошла в грудь Сокола. Прошла сквозь плоть и кости так, словно их и не было. Она прошла тело насквозь, и кончики его пальцев показались из спины аристократа.

Сокол замер. Он опустил голову и с немым, животным ужасом уставился на черную руку, торчащую из его груди. Он не чувствовал боли. Он чувствовал… пустоту. Нарушение всех мыслимых законов бытия.

Ярослав медленно, почти лениво, вытащил руку обратно. На ней не было ни капли крови. Он со скучающим видом посмотрел на свои пальцы, словно стряхивая с них невидимую пыль. Сокол покачнулся, его глаза под маской были широко раскрыты от шока. Он захрипел, пытаясь что-то сказать, но из его рта вырвался лишь тихий, булькающий вздох.

Ярослав наклонился к его уху, и его голос был тихим, почти интимным шепотом.

— Красивая скорлупа. Но внутри, как видишь, пустота.

Он потерял к нему всякий интерес. Даже не взглянул на то, как тело поверженного стратега начинает безвольно падать. Он повернулся к последней фигуре на этой шахматной доске. К Серебряной Лисе.

Она осталась одна. Золотой Сокол безвольно падал в пропасть между небоскребами, а Волк корчился на крыше, пытаясь прижать к себе обрубок руки.

Но Лиса не дрогнула. Она видела, что произошло. И поняла. Грубая сила, как и изощренная стратегия, против этого существа были бесполезны. Он играл в другую игру. И единственный способ выжить — это попытаться стать в этой игре не врагом, а партнером.

С изящным, отточенным движением она сняла свою серебряную маску. Под ней оказалось лицо невероятной, холодной красоты: высокие скулы, тонкие, чуть презрительно изогнутые губы, и глаза — глаза старого, умного хищника, в которых не было и тени страха. Только расчет.

— Впечатляюще, — ее голос, уже не искаженный модулятором, был низким и бархатным. — Я всегда говорила мужчинам, что они — вымирающий вид. Громкие, сильные и до смешного предсказуемые. А ты… ты — нечто иное. Или, скорее, очень хорошо забытое старое.

Она подплыла ему навстречу, ее дорогое, хоть и подпаленное платье, развевалось на ветру.