И когда первый осколок был уже в миллиметре от его шлема… мир замер.

Тысяча смертоносных клинков, летевших со сверхзвуковой скоростью, остановились, словно врезались в невидимую стену. Они застыли в воздухе, подрагивая от сдержанной инерции, сверкая в неоновом свете города. Идеальная, смертоносная инсталляция.

Сокол ошеломленно смотрел на это. Его связь с клинками, его безупречный контроль… он был разорван. Словно кто-то просто выдернул вилку из розетки.

— Контроль над материей? Мило, — лениво протянул Ярослав, медленно поднимая руку. — Ты научился двигать мусор. А я могу переписать его структуру. Почувствуй разницу, птичка.

Он легко коснулся ближайшего осколка. И тот начал меняться. Он перестал быть куском металла. Он потек, изгибаясь, словно жидкая ртуть. За ним начали меняться и остальные. Тысяча клинков, созданных волей Сокола, теперь подчинялись новому хозяину.

Они не полетели обратно. Это было бы слишком просто. Слишком предсказуемо.

Под управлением Ярослава они начали сплетаться друг с другом, образуя нечто новое. Металл сливался со стеклом, арматура изгибалась, формируя кости. Это было жуткое, завораживающее зрелище.

За несколько секунд на месте смертельного вихря в воздухе парила гигантская, изящная скульптура. Скульптура сокола. Идеально выполненная, каждая деталь, каждое перышко было выточено из тех самых обломков, что должны были разорвать Ярослава на части.

Только вот одно крыло у этого металлического сокола было неестественно, уродливо сломано.

Ярослав легким щелчком пальцев отправил скульптуру в полет. Она пронеслась мимо ошеломленного аристократа и с оглушительным грохотом врезалась в крышу здания. И разлетелась на тысячи бесполезных осколков.

Сокол молчал, его мозг отказывался принять реальность. Его лучшее оружие, его гордость, его искусство, Дар — все это было обращено в прах, превращено в насмешку.

Ярослав подлетел к нему вплотную, заглядывая в прорези его золотой маски.

— Ты научился превосходно бросать камни, птичка, — его голос был тихим, почти отеческим, и от этого еще более унизительным. — А я строю из них соборы. Или могилы. Зависит от настроения.

Унижение, холодное и абсолютное, ударило по Соколу сильнее любого физического удара. Его гордость, его статус, его самоощущение как высшего хищника — все это было растоптано и превращено в насмешку. Ярость, чистая и первобытная, вытеснила шок. Он не мог этого стерпеть.

— Ты… заплатишь… — прошипел он, и его тело вспыхнуло с новой, отчаянной силой. Золотой покров, его Дар, его суть, сгустился вокруг его кулака, превращаясь в сияющий, вибрирующий таран. Это был его последний, самый мощный удар, в который он вложил все, что у него было.